Мультяшка

Мультяшка ненадолго внесла сумятицу, она послужила скорей досадной помехой, оставив от взгляда широко распахнутых лисьих глаз ощущение липких рук и дискомфорта. Максим видел, как она побледнела, стала полотняно-белой, губы мгновенно приобрели безжизненный оттенок, а уже через секунду щёки, как и шея, покрылись бордовыми пятнами, и девушка выбежала из кабинета под молчание родного деда.

Какой-то абсурд… Но душевные терзания Миры мало интересовали Максима Аркадьевича, ему оказалось вполне достаточно утвердительного кивка Сильвестра, означающего, что всё идёт в рабочем режиме, чтобы снова углубиться в изучение подпунктов и деталей.

К пятнадцати часам Целестина объявила глухим голосом, что обед накрыт, встала и направилась в столовую. Сильвестр двинулся за ней, как и юристы, довольно потирающие руки.

Ещё через час Макс сидел в седане бизнес-класса, на заднем сиденье которого с комфортом расположились хозяин и его неизменная ассистентка. Они ехали в клинику. В это время врачи обычно уже расходятся по домам, но не в случае, когда консультация нужна Сильвестру или кому-то из его людей, тем более – семье.

Дородный, рано начавший лысеть мужчина суетился на пороге светлого здания, рядом с которым остановился водитель. На кармане белоснежного халата были вышиты инициалы и фамилия, а бейдж гласил, что никто иной, как главный врач собственной персоной вышел встретить дорогих гостей и оказать всестороннюю помощь по всем вопросам.

Сильвестр улыбнулся, казалось, он абсолютно не воспринимает бунт внучки, и заговорил с главным о нуждах клиники, поморщившись от елея в голосе. Надо отдать должное, врач мгновенно перестроился, перейдя на деловой и сухой тон.

– Через двадцать минут её доставят, – коротко бросила Целестина и направилась к стеклянным дверям.

– Дом в полутора часах езды, – уточнил Максим.

Где могло пропадать зефирное чудо после того, как выбежало с пылающими щеками из кабинета? Он полагал, что всё это время Мира просидела у себя в комнате, чертыхаясь на деда, юристов и самого Макса. Он надеялся, что ей не придёт в голову обкуриться или нанюхаться какой-нибудь дряни и вырубиться где-нибудь без присмотра.