Горькая полынь моей памяти

– Летом – нет, – засмеялась Эля, смех был женским, глубоким, так противоречащим тонкой талии под ладонями Дамира. – У нас летом ночи белые.

– Как в Питере? – пробормотал он.

Ничего его не интересовало в тот момент. Какие ночи на Белом море и в Питере? Только та, что прижалась к нему, устроив личико на его груди, и он чувствовал горячее, опаляющее дыхание и горький запах чего-то, возможно, трав, ещё не окунувшихся в утреннюю росу.

– Я не была в Питере, – тихонечко вздохнула Эля.

– Я отвезу тебя, – дал очередное обещание Дамир, обещание, которое он не выполнит.

Она не даст ни единого шанса.

Потом они спустились к тёмной реке, поблёскивающей лишь слабой дорожкой от свисающего полумесяца, нашёптывающей что-то берегам, звёздам и людям, не желающим слушать вековую мудрость, не слышащим ничего, кроме собственного глупого сердца.

Эля ступала по холодной воде, смеялась, звонко говоря, что река теплющая, и что холодной воды Дамир не видел, в реках северных не купался.

А он соглашался со всем, что говорила девочка в короткой юбке. Обнимал, кружил, легко целовал в висок, скользил губами по лбу, опускался к шее.

И боялся, боялся оступиться, сделать неверный шаг, провалиться в порочное облако собственных желаний. Приходилось постоянно напоминать себе возраст спутницы, каких-то восемнадцать лет, она наверняка девственница.

Нет, он вовсе не собирался уступать этот приз кому-то другому, возраст его не слишком смущал, Эля была права – Уголовный кодекс позволяет, даёт разрешение на вожделение Дамира, его с трудом сдерживаемую страсть.

Но время… необходимо время. Эле – столь молоденькой, открытой, неловко переступающей с ноги на ногу, когда он, вдавливая в себя гибкое тело, проводил ладонями по спине, скользя под пояс юбки, останавливаясь на краю белья, – необходимо время. Часы, чтобы привыкнуть, осознать, принять собственную женственность, сексуальность.

Если бы у Дамира были год или два в запасе.

Если бы он мог, как Равиль, присматриваться к девушке, присматривать за ней, двигаться миллиметровыми шагами на мягких лапах, опутывать её, не давая шанса отступить в свой час, он бы так и поступил.

Но у него оставалось три месяца. Три жалких месяца на время с Элей, и совсем не было терпения, лишь почти животный страх поцелуя. Одно скольжение по губам, и он пропадёт, разорвётся на миллиарды микрочастиц, не сдержится, сделает Элю своей.