Мой драгоценный кот

Территория хорошо освещалась, а потому Тася отметила и телегу, превращенную в клумбу, и аутентичный колодец (кажется, действующий, а не декоративный) и расслышала доносящееся издалека лошадиное ржание. Основной дом был велик и прекрасен: двухэтажный, деревянный, с резьбой на ставнях. От него разбегались освещенные дорожки к небольшим домикам, также сдававшимся туристам.

Гостей встретила хозяйка, подтвердила бронирование и попросила документы. Тут Тася и узнала, что фамилия Алексея – Крапивин.

– Как у моего любимого детского писателя, – улыбнулась она.

– Не читал ни одной его книжки, – огорчил ее Алексей.

– Обязательно почитай, если не брезгуешь детской литературой.

– Я вообще в плане литературы не брезгливый.

К заявленному в бронировании коту хозяйка хутора отнеслась благосклонно, не забыв содрать за Мартина дополнительную плату. Оформив проживание, провела гостей в домик. Окончательно стемнело, и, как это всегда бывает после заката, запахи усилились, а цвета поблекли. Теперь повсюду властвовали оттенки черного и золотистого – от фонариков.

Дом оказался небольшим, с двумя спальнями и общей кухней. Себе Алексей выбрал комнату, где стоял раскладной диван, а Тасе досталась великолепная двуспальная кровать. Первым делом девушка выпустила из переноски Мартина, и тот, дождавшись свободы, бодрым скоком направился исследовать помещения. Тася проверила окна: закрыты, а те, которые открыты, оснащены антикомариными сетками. И комар не влетит, и кот не вылетит.

Комары, впрочем, успевали набиться в комнату, когда открывалась дверь на улицу, и тоненько зудели под потолком: потирали лапки в предвкушении пиршества.

– Я багаж принесу, – сказал Алексей, поставив на пол принесенный ящик с кошачьими ошейниками и канул в ночи, а Тася, подобно Мартину, исследовала домик. Часы с кукушкой показывали девять, и девять ромашек было на картине, висевшей над Тасиной кроватью. Сквозь приоткрытые окна тянуло сыростью.

Оставив Мартина осваиваться (куда он денется из закрытого домика!), Тася вышла на веранду. Тут стояло кресло-качалка, укрытое клетчатым пледом, и от этого уютного, растворяющегося в сгустившихся сумерках зрелища словно что-то приоткрылось в душе у Таси. Ей захотелось остановить мгновение, подобно Фаусту, только не заключая никакой сделки с дьяволом; поймать, растереть в ладонях, оставить навечно – или хотя бы пока живет бумага.