Горечь и сладость любви

– Что-то не так? – спросила Вера.

– За вами должок, – произнёс он небрежно.

– Какой должок? – не поняла Вера. – Вы же сами сказали, что подарили мне картину.

– Подарил, – кивнул он, – но вы сделали бы мне большое одолжение, если бы вечером согласились сходить со мной в кафе.

– В кафе? Зачем?

– Просто приятно провести время, друзья же хотят в кафе.

– А разве мы с вами друзья?

– А разве нет?

«Хотя почему бы и не сходить в кафе с этим симпатичным художником, – озорно промелькнуло в Вериной голове, – меня же это ни к чему не обязывает».

Она согласно кивнула:

– Хорошо, встретимся здесь же?

– Лучше у входа в парк в восемь вечера. Мне нужно будет завезти свои шедевры в мастерскую.

– Хорошо, – отозвалась Вера. Про себя она подумала, что успеет после работы зайти домой и переодеться.

Помахав на прощание рукой новому знакомому, Вера заторопилась, она боялась, что потратила слишком много времени на разговор с Эдом и теперь может опоздать на работу.

Вера даже не догадывалась о том, что художник давно обратил внимание на симпатичную девушку, почти каждый день проходящую мимо него, как мимо мебели.

И ему очень захотелось не только познакомиться с ней, но и очаровать её. Окольными путями он сумел узнать, кто она, где и кем работает.

Эдуарду было двадцать семь лет. Он окончил художественное училище, в своё время ездил в Москву, Питер, Нижний Новгород и даже в Париж, участвовал в местных выставках, но пробиться на более высокий уровень ему не удавалось. Глядя на свои картины, он думал, что вроде бы не обделён талантом и непонятно почему галереи не спешат распахнуть перед ним свои двери.

Может быть, развелось слишком много художников? Или он не умеет завязывать нужные связи?

И тем не менее картины его продавались, правда, ровно на столько, чтобы он не умер с голоду. Мастерскую он организовал себе в подвале дома, в котором дед, скончавшийся десять лет назад, оставил ему двухкомнатную квартиру. Родители его были геологами и всю жизнь пропадали в экспедициях.

Эдик рос с дедом и бабушкой, потом только с дедом, чудом не загремел в интернат, когда остался абсолютно один семнадцатилетним подростком. В детский дом он не попал по той счастливой случайности, что родители у него всё-таки имелись и регулярно присылали ему деньги на жизнь.

Снабжать Эда деньгами мать с отцом перестали после того, как ему исполнилось двадцать пять лет. Видимо рассудили, что сынок сам уже здоровенный лоб и сможет самостоятельно о себе позаботиться.