Еретик. Книга 3

Он делал скромный заказ и тихо сидел, внимательно прислушиваясь к тому, о чем говорят люди вокруг, толком не зная, какие вести ожидал услышать. Возможно, он ждал некоего знака свыше? У него не было ответа на этот вопрос.

И вот пару дней тому назад в Дарнетале заговорили о крайне необычной казни на главной площади Руана. Заезжий торговец поведал, будто некий чужеземный высокопоставленный церковник зачитывал вместо представителей светской власти обвинительный приговор рыжей ведьме, а в исполнение этот приговор приводил молодой черноволосый инквизитор.

Ансель не осмелился сразу расспросить торговца, кого казнили в Руане и как держался при этом темноволосый инквизитор. В том, кто именно выступил в роли палача, Ансель не сомневался ни на минуту, и он представлял себе, каким тяжким испытанием это должно было стать для Вивьена с его-то желанием спасать жизни, а не отнимать их.

Всю ночь Ансель не мог сомкнуть глаз: разум снова и снова возвращался к Вивьену. Каково ему было приводить в исполнение казнь? Без сомнения, тяжело. Но, вероятно, теперь он куда лучше понимал своего беглого учителя…

До самого рассвета Ансель тихо просил Господа дать Вивьену сил пережить это.

На следующий день он прошелся по городу, предлагая горожанам свою помощь по хозяйству в обмен на любое скромное вознаграждение, и до вечера заменял захворавшего помощника в гончарной лавке.

Однако торговец, как выяснилось, уехал поутру – у него не было цели останавливаться в Дарнетале надолго. Со скорбью Ансель понял, что упустил свой шанс разузнать больше. Что же делать? Ехать в Руан? Слишком опасно. Выходить на связь с Вивьеном было и того рискованнее для них обоих.

– Ты меня слышал? – вдруг спросил кто-то, и Ансель едва не вздрогнул от неожиданности. Пожалуй, впервые за время странствий он так глубоко погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как к нему кто-то подошел. Более прочего его удивило, что обратилась к нему женщина. Посмотрев на нее, он на миг изумленно округлил глаза: ее платье отличалось от платьев простых селянок излишней откровенностью, а взгляд был начисто лишен робости.