Цветок Фантоса. Романс для княгини

Зрелище было настолько завораживающим, что призрачной борзой пришлось предупреждающе гавкнуть пару раз, чтобы заставить мальчика вернуться в укрытие за стволом липы. Арсений закрыл глаза, прислушиваясь к приближающемуся топоту и гвалту охоты. Едва всадник миновал липу, как раздался рык, принадлежавший, Арсений мог поклясться в этом, призрачной борзой. Рык сменился коротким визгом и конским ржанием. Судя по интонациям, конь, приплясывавший на месте, бранился, не стесняясь в выражениях.

– Ра ар на вайдо, Аэрт! [“Ты меня не поймал, Аэрт!” Перевод с тарского] – донёсся до мальчика звонкий голос.

– На бакат! [“Не считается!” Перевод с тарского] – прогремело в ответ. И всё стихло. Наступившую тишину нарушал только неторопливо приближающийся цокот копыт. Похоже было, что всадник повернул своего коня к городу. Затем смолк и цокот.

Арсений сидел, всё ещё не смея открыть глаза, всё ещё не веря, что всё обошлось. Он вздрогнул, когда тонкая рука коснулась его лба.

– Арсений, что ты тут делаешь? – удивлённо спросил кто-то.

Арсений открыл глаза и увидел озабоченное лицо склонившегося над ним Виталиона.

– Сплю, – почти честно ответил мальчик. В конце концов, он и сам не был твёрдо уверен, не приснилась ли ему Дикая Охота. Да и в самом Виталионе не было сейчас ничего мистического.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво спросил юноша и, не дожидаясь ответа, приказал. – Вставай.

Арсений молча поднялся на ноги и пошёл вслед за Виталионом к светло-соловому коню, послушно ожидавшему их у дороги.

– Для мадам Каро ты ещё маловат, – продолжал рассуждать вслух юноша, – но, с другой стороны, там тебя искать точно не станут.

Он рассмеялся своей шутке, непонятной мальчику, но Арсений рассмеялся вместе ним, рассмеялся от радости и пришедшей откуда-то уверенности, что все его беды позади, и отныне всё будет хорошо.

Лепесток 10

Тяжёлые портьеры густого коричневого цвета, который хозяин комнаты, демонстрируя свою учёность, называл цветом бистра, были плотно задёрнуты, чтобы не пропустить в кабинет ни единого солнечного лучика.

В глубоком кресле у столика сидел Павел Алексеевич в тёмно-оливковом бархатном халате с коричневой оторочкой, так удачно гармонировавшей с портьерами, обивкой кресла и плюшевой скатертью.