Серебряный блик. История русалки с серебряной звездой

Машины гудели и мигали огнями, сновали туда, сюда и обратно. Дети в полосатых шарфах оставляли свежие следы на тротуаре, припорошённом только что выпавшим снегом. Лавочник взобрался на хлипкую лестницу, чтобы повесить фонарики на витрину своего канцелярского магазина. Он поморщился, когда проказник-ветер бросил пригоршню снега ему в лицо.

«Не о нём, – решил ветер. – Не сегодня».

Ветер бросился на другую сторону улицы, взъерошив голубые пряди на голове молодого человека, который стоял на углу и перебирал струны своей старой гитары.

Снежинки застревали в его ресницах. Он, как обычно, исполнял свою грустную песню о птицах-тенях и разбитых сердцах:

Я буду прижимать тебя к груди, пока могу,

Но скоро, любовь моя,

Ты упорхнёшь,

Ты так живёшь…

Ветер зашептал меж струн: «Тсс, не ты, не сегодня, пока не ты».

Затем он резко свернул и начал подниматься выше, и выше, и выше, и… «Вот ты где!»

На другой стороне улицы, на двенадцать этажей выше всей этой суеты, в своей родной квартире, удобно устроившись на подоконнике, сидела одиннадцатилетняя девочка в очках, съехавших на кончик носа.

Во рту она держала леденец на палочке, на коленях лежала раскрытая книга, глаза её блестели.

«Ты! – мягко прошептал ветер. – Пришёл твой час». Ветру хорошо известно то, о чём часто забывают все остальные: одиннадцатилетние девочки – самые могущественные из героев.

Друзья звали эту девочку Лиззи. Мама звала её Элиза. А у бабушки, бабули Моры, было особое прозвище для девочки. Она звала внучку Фениксом.

– Ты моя смелая яркая звёздочка, – говорила Элизе бабуля. – Твоё сердце бесстрашно, а кудри как огонь.

Элиза считала, что её волосы больше похожи на ярко-оранжевое облако, а не на багровое пламя. Хотя неважно. Ей нравилось всё, что говорит бабуля Мора.

Элиза напевала себе под нос песенку, наблюдая, как кружится и падает на землю снег. С высоты двенадцатого этажа машины, сновавшие по дорогое туда-сюда, больше походили на разноцветных жуков, а детские шарфы – на леденцы.

Мигающие фонарики, развешанные на витрине мистера Чана, напоминали паутину из радостных, дрожащих звёзд, а голубоволосый гитарист – чернильное пятно.

Элиза вынула вишнёвый леденец изо рта и с удовольствием причмокнула. Потом прокашлялась и взялась за леденец как за микрофон, чтобы подпеть гитаристу. Музыка сюда не доносилась, но слова девочка знала, потому что слышала эту песню каждый день по дороге в школу.

– «Но скоро, любовь моя, ты упорхнёшь, – пела Элиза.