Вершина. Сага «Исповедь». Книга четвёртая

Даже если б это был сам дьявол, я бы меньше поразился.

Одежда нараспашку, потухший взгляд. Он без позволения сел напротив меня и виновато поднял глаза.

– Вы всё видели?

– Так получилось.

– Она сама затащила меня в сарай…

– Зачем оправдываешься?

– Глупая девчонка, я не могу дать женщине ничего, кроме ярости, – его губы скривились, – Вы теперь презираете меня?

Я не знал, что ответить.

– Подобное поведение недопустимо, она даже не замужем…

– Поверьте, я не первый.

– Избавь меня от подробностей!

– Я причиняю им боль, но есть те, кому это нравится, – он продолжал говорить, будто вовсе не слышал моего протеста.

– Мне не за что тебя прощать. Тебе жить с твоими грехами, меня они никак не касаются.

Патриция была права в том, что интуитивно чувствовала в нём угрозу. Те, кто насиловал мою жену, мало чем отличались от него. В моей душе всколыхнулась невыносимая горечь.

– Вы осуждаете меня, Эрнесто?

Я не ответил.

– Повторяю, она сама меня хотела, иначе бы я не притронулся к ней.

Поставив недопитую чашу с вином на стол, я отвернулся от него, смотря на огонь.

Он поднялся, подошёл ко мне и встал передо мной на колени.

– Сколько раз говорить тебе, не унижайся! – вскочил с кресла, но он задержал меня, обняв за ноги с такой силой, что я не смог сдвинуться с места.

Беззвучные рыдания сотрясали его. Если бы нас кто-то увидел, мне бы пришлось его убить, чтобы смыть этот позор.

– Амато, опомнись!

– Ты единственный можешь простить меня, Эрнесто! – впервые он обратился ко мне, как равный.

– Тебе нужна исповедь, Бог прощает!

– Он есть в тебе, я знаю. Для меня нет человека дороже, и если ты не простишь меня, лучше убей.

Нет ничего на свете страшнее мужских слёз. Особенно если это человек подобный Амато. Такого я ещё никогда не видел! Это была не скупая слеза, а взорвавшийся Везувий. Казалось, если бы боль имела физическую силу, то разорвала бы его на части.

– Прости меня, мой господин! Только ты один!

Мою душу выворачивали наизнанку противоречивые чувства: хотелось его оттолкнуть, ударить, прогнать, в одно и то же время я испытывал к нему сострадание, презрение, стыд и сильнейшую привязанность, схожую с любовью, всё смешалось внутри так, что и не разберёшь.

– Отпусти меня! – я расцепил его ослабшие руки.

– Я убью себя, если ты сейчас уйдёшь! – он вытащил нож и поднял на меня решительный взгляд.

– Не уйду, но ты должен взять себя в руки.