Последний выпуск

Я спрашивал у ребят, но почти никто в последнее время не видел злыдней.

Я не в силах связно описать вам негодование, которое ощутила. Одно дело – если школа имела на меня зуб (полагаю, все мы это чувствуем с момента поступления), и совсем другое – если школа имела зуб на меня одну, а к остальным вдруг стала благосклонней, даже к Ориону, хотя именно он изначально был виноват в том, что Шоломанча изголодалась. Хотя, наверное, школа и ему мстила, не давая драться со злыднями.

– Что у тебя в среду после самоподготовки? – спросила я, когда справилась с трудно контролируемым бешенством.

– Семинар по алхимии.

Четырьмя ярусами ниже библиотеки. Значит, Орион не мог прийти мне на выручку, даже если бы хотел – а он, несомненно, хотел.

– А первые уроки у тебя какие?

– Китайский и математика.

Максимально далеко от мастерской.

– Ненавижу школу, – с чувством произнесла я.

– Если так будет продолжаться, остальные ньюйоркцы начнут возражать, – уныло сказала Хлоя; она сидела, скрестив ноги, на кровати Лю и держала в руке мышку.

Своего фамильяра она назвала Мистофелис, потому что на шейке у него было черное пятнышко, похожее на галстук-бабочку (с тех пор как он достался Хлое, оно все больше напоминало галстук-бабочку). Мистофелис уже начинал ее слушаться – не далее чем вчера он спрыгнул на пол и проворно нырнул в сточное отверстие, а пару минут спустя вернулся и принес Хлое кусочек слегка пожеванной амбры.

Меня это злило: с Моей Прелестью я занималась полтора месяца, подкармливала ее маной, пыталась обучать, а она по-прежнему не делала ничего, только принимала лакомства как должное и любезно позволяла себя гладить.

– Может, ты хотя бы умеешь становиться невидимой? – ворчливо поинтересовалась я, прежде чем посадить мышку обратно в клетку.

Она не обратила на меня никакого внимания.

Аадхья уже забрала свою мышку, по кличке Светик, к себе в комнату насовсем и выстроила ей просторный вольер, полный колес и туннелей. Она его постоянно расширяла и совершенствовала.

– Иногда нужно время, – деликатно сказала мне Лю, но даже она, по мере того как шло время, явно начинала сомневаться.

Разумеется, я все равно не отказалась бы от возможности погладить Мою Прелесть, даже в ущерб рукоделию и отжиманиям. Мышка была живой и настоящей – мягкая шерстка, дыхание, легкое биение сердца… она не принадлежала Шоломанче. Ее создал внешний мир – мир, который, как мне иногда казалось, существовал только во сне.