По снегу босиком вместе

Сам ритуал был простым и коротким, как и все древние обряды иных, отточенные тысячелетиями.

– Анекси мист! – произнесла Венди внятно, глубоким голосом, нараспев. Плавное движение пальцами и руна “Перт” загорелась изломанным знаком у лба замершего в ожидании Валентина.

Ди вдруг ощутила, болезненно-остро и ярко: Линкс не просто сейчас доверял ей, он вручил в руки девушки свою жизнь. Отдавался. Безоглядно, отчаянно, готовясь пусть даже и умереть, но с ней рядом. С трудом удержала себя от желания прервать ритуал, убежать, улететь, просто спрятаться.

“Нет, Ветерок. Возьми себя в руки и помни: от того, что мы можем узнать сейчас, зависят слишком многие жизни. Маруся, вспомни о ней. Ребенок болтается в Сумерках, неужели ее бессмертная мать отдала свою жизнь совершенно напрасно?”

Умеет Лер же отрезвлять. Венди отчетливо понимала всю справедливость его аргументов. Да. Они просто солдаты на этой страшной войне, а воин не может быть слабым. Отдышалась немного, с благодарностью ощущая тепло его рук на плечах.

“Валентин. Вспомни тот день. Каждую минуту, как будто сейчас.”

Он помнил. То нежное утро, когда им казалось обоим: века впереди. Дети должны были родиться уже через пару недель, Все приготовления к этому счастливому для обоих событию завершены, даже дом их построен. Тот самый, в который он так и не нашел в себе силы войти потом. А тогда… ничто не предвещало трагедии. Солнце, лето. Почему его кошачья интуиция, никогда не обманывающая Валентина молчала? Тот звонок был обычным, рабочим.

Валис была осторожна, это потом о ней заговорили, как о безумной девице, полезшей зачем-то в горы на последних неделях беременности. Потом.

Она не вернулась. И когда Кот понял, наконец, что случилась беда, связь их звенела, как обезумевшая от силы тока струна электрического инструмента.

– Не кори себя, Валентин. Это бессмысленно. Великие могут блокировать связи супругов. Она не хотела, чтобы ты искал ее. Отпусти. – Лер открыл дар Кукловода, ведя Линкса по лабиринту памяти, как за руку водят ребенка. Боль его сразу утихла, эта рана теперь заживет, и будет болеть лишь как шрам.

А позже его память открывала великим иным картины все более страшные.

И разбитый вертолет, и дорожка кровавая на леднике.