Золоченые

У него изо рта пахло прокисшим молоком. – Она морщит нос. – А почему ты – нет? В смысле, не целовалась?

Я опускаю взгляд, внутри снова зреет то ужасное чувство.

– Никто никогда меня не хотел поцеловать, – шепчу я. – Да и старейшина Дуркас твердил, что поцелуи ведут к нечистоте, а я так отчаянно старалась остаться чистой… и посмотри, куда это меня привело.

Бритта хмурится.

– Чего это? Ты такая хорошенькая. – Она и впрямь искренне озадачена.

– Нет. – Я качаю головой, и в ней мелькают ужасные воспоминания – Ионас, улыбка на его лице, меч в его руке.

Их прерывает фырканье Бритты.

– А вот и хорошенькая, Дека, – говорит она. – Волосы красиво вьются у лица, кожа вся такая гладенькая и смуглая, даже такой глубокой зимой. – И добавляет, словно ей приходит запоздалая мысль: – И есть за что подержаться! Мужчины любят фигуристых. И пухленьких. – Бритта усмехается. – Я вот им всегда по душе.

– Но южан же не любят… по крайней мере, в Ир-футе.

– Тогда, наверное, и хорошо, что мы отправляемся на юг, – похлопывает меня по руке Бритта, и корабль со скрипом приходит в движение.

Я киваю, вознося безмолвную молитву Ойомо: пусть это окажется правдой.

6

– Дека, Дека, просыпайся. Ну просыпайся же! Мы на месте, на месте!

Голос Бритты звучит будто издалека, жара так душит, будто мне на грудь давит огромный валун. Остатки сна льнут к мыслям, тяжелые и настойчивые. Цепляюсь за них, но что-то теплое беспрерывно трясет меня за плечо.

– Встаю, – отзываюсь я и открываю глаза, сонно моргая.

К моему удивлению, свет вокруг совсем другой. Не холодный синий зимы, а теплый оранжевый глубокого лета. И что еще более странно – запахи моря теперь смешиваются с новым, экзотическим благоуханием. Цветы… но я еще никогда таких не нюхала. Нежный и тонкий аромат окутывает меня тонкими волнами.

Где же запах льда и снега? Где же холод?

Поворачиваюсь к Бритте, и в ее широко распахнутых глазах сияет облегчение.

– Почему так жарко? – хриплю я, сбитая с толку.

Язык сух, словно стог сена в разгар лета, волосы и одежда, мокрые от пота, липнут к коже.

Бритта бросается, пытаясь крепко меня обнять.

– Думала, ты уже никогда не проснешься! Четыре недели утекло! Белорукая так и говорила, но целых четыре недели!..

– Четыре недели? – хмурюсь я, отстраняясь.

И когда мышцы на столь простое движение отзываются болью, я вздрагиваю, пораженная.