В ад с чистой совестью

Как же мне нравилась его мягкость. Ни разу не встречала сильных мужчин (а на то, что он сильный, намекали и рост и развитая мускулатура) с такими нежными лицами. Когда он задумывался, грусть в его глазах становилась особенно заметной. Что же его так печалит? Не может отпечаток грусти являться врожденным качеством. Должна быть причина, чтобы грусть не исчезала из глаз.

– …Они меня завораживают. Сколько живу здесь, а не устаю любоваться ими.

А я бы устала? Если бы прожила в горах всю жизнь, надоело бы мне смотреть на них? Наверное, нет.

Такой красотой невозможно пресытиться.

– А вы родились тут? – спросила я, просто потому чтобы что-то спросить.

– Я прожил тут всю жизнь.

– Как, всю жизнь?! Что, и никуда не уезжали? Никогда?

Хоть я и живу сейчас в том же городе, где родилась, но я там больше не жила, чем жила. Половину жизни разъезжала с отцом. Исколесила всю Россию и за границей была ни раз.

– Никогда.

Я пыталась прочитать на его лице признаки неудовлетворенности жизнью и не заметила ничего похожего.

Он совершенно спокойно рассуждал о том, что для меня, привыкшей путешествовать, было неприемлемо. Я и сюда-то собралась отчасти потому, что далеко от родного города, хотя, на первом месте стояли горы.

– И вам никогда не хотелось посмотреть, как живут люди в других местах?

Видно, вопрос его чем-то задел, раз ответ прозвучал достаточно сухо:

– Люди везде живут одинаково! Работают, едят, спят… Все, что хочу, узнаю из книг. Жюль Верн тоже почти никуда не выезжал, а вон какие книги про путешествия писал…

Резкость тона меня не обидела.

Напротив, я едва сдерживала смех, так наивно и по-детски прозвучал его ответ.

– Ну, да… Он еще первый описал путешествие на луну…

Откуда только взялось это пакостное желание поддеть? Я готова была откусить себе язык, так было стыдно. Герман как-то очень внимательно посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала разочарование.

– Мне пора, – сказал он, отодвигая чашку, наполовину полную остывшим чаем, и вставая с кресла.

 – Поздно уже…

– Я…

Что, я? Сама виновата! Теперь расхлебывай. Поделом тебе, за неумение держать язык за зубами.

Я шла за Германом и лихорадочно соображала, как можно исправить ситуацию.

– Спокойной ночи, – сказал Герман, находясь у самой двери. Он уже взялся за ручку, в последний момент повернулся и произнес фразу, смысл которой остался неясен для меня: – Иногда малое значит так много, что мы воспринимаем жизнь по-другому… Не забудьте запереть дверь.