100 лет без любви

– Остановишься у дядьки?

– А то ж. Чать, не чужой. Примет.

Иван взял меня за руки и заглянул в глаза. Какие же они у него темные, почти черные. Смотришь в них и боишься, словно в омут засасывает. А когда он злится, глаза становятся словно у зверя дикого – горят, того и гляди искры посыплются.

– Вер, ты мне так и не ответила – хочешь ли моей стать?

Хочу ли я? Да вот уже полгода, как я ни о чем больше и мечтать-то не могу. Все мысли заняты тобой, Ваня. Как приехал ты к нам в деревню, увидела тебя впервые, так и потеряла покой.

Грежу тобой, ночами ты мне снишься.

– Вань, давай потом поговорим… Вот вернешься и поговорим. Мне домой надо, мать злиться будет.

Я убежала, пока он не сказал что-нибудь. Не хотела видеть обиду на его лице.

– Где тебя носит, деваха ты бестолковая? – встретила меня мать словами.

Она колготилась на кухне, обед готовила. Щи уже томились в остывающей печи. Жара стояла невыносимая. Мать раскраснелась, пот струился по шее и голым плечам. Сегодня был хлебный день.

Она встала в три утра, чтобы замесить тесто и напечь хлеба на неделю. Печь чаще летом не представлялось возможным, дом нагревался, как сковородка на углях, дышать становилось нечем. Была бы воля бати, заставлял бы он мать напекать хлеба на две недели впрок. Только не выдерживал он так долго – портился. Тогда бы батя убил мать за расточительство.

– На речку бегала искупнуться, – ответила я и уже хотела было прошмыгнуть мимо нее.

– А ну стой! – прикрикнула мать, вытирая лицо фартуком и из-под бровей глядя на меня.

 – Опять со своим цыганом виделась?

– Он не цыган.

– Ишь, засопела, – буркнула мать, стараясь говорить тише, как бы батя не услышал. Он хоть и отсиживался в сарае, но все равно не далеко, может услыхать. Тогда, не миновать беды. – Черный он, как смоль, вылитый цыган. Не пара он тебе, уясни уже. Не пара. Зачем время на него тратишь, коль не бывать вам вместе?

Что я могла ответить? Что люблю его больше жизни? Что минута без него равняется часу? Мать не поймет, а батя и вовсе пришибет.

Немцы мы, чистокровные. Немца мне и в женихи следовало выбирать. К тому же зажиточные у меня мать с отцом, а я у них единственная дочь. Они уже и Григория, урожденного Ганса, присмотрели мне в соседней деревне. Рябого, худого… но зато богатого и тоже чистокровного.

– Делом займись! – зло зыркнула мать. – Спозаранку корыто замочила. Поди, все скисло…

Я и забыла, что собиралась белье стирать.