100 лет без любви

Я не могла разглядеть в темноте его лицо, но видела блеск глаз.

– Как живешь, Вера? – спросил он, а у меня горло перехватило от нахлынувших чувств. Оказывается, ничего не прошло, все живет во мне, только схоронилось где-то глубоко-глубоко. – Счастлива ли ты со своим мужем?

Не стану я с ним обсуждать Григория. Не заслужил он такого позора.

– Он хороший, добрый…

– Любишь его?

Что же ты за человек, Ваня? Как можешь задавать такие вопросы?

Я молчала и думала, стоит ли уйти прямо сейчас или постоять еще немного.

Не гнева отцовского боялась, а своей реакции. Ну как не совладаю с чувствами и брошусь ему на шею? Тогда мне одна дорога останется – в омут с головой. И не страшит меня омут, все равно жизнь немила. Но не имею права я губить еще не родившуюся жизнь.

– Молчишь? Ну, молчи, молчи… Не могу без тебя, Верка, не могу, – схватил он меня и прижал к себе. – Убью я его!

– Пусти, Вань. – Губы одеревенели и слушались с трудом. Руки висели, словно плети. – Пусти!

Повторять не пришлось, Иван отпустил меня и даже отошел на шаг.

– Не бери грех на душу. Оставь его и меня. Ребенок у нас будет.

Какое-то время он молчал, опустив голову. А потом посмотрел на меня потухшими глазами.

– Вон как все обернулось, – заговорил Иван не своим голосом. – Я хотел весь мир сложить к твоим ногам, но, видно, не судьба.

– Не судьба… – как эхо повторила я.

– Возьми это. – Иван взял меня за руку и вложил в нее что-то холодное и тяжелое. – Я сделал это для тебя, но подарить так и не успел.

– Вань… прости.

– Прощай, Вера. Береги себя.

Я еще долго стояла возле калитки. Ноги, словно приросли к земле. Очнулась, когда стала подмерзать. Только тогда пошла в дом.

В сенях меня дожидалась мать со свечой в руке.

– Где была? – шепотом спросила она.

– Воздухом дышала, не спалось…

– Что у тебя там? – Мать кивнула на мой сжатый кулак.

– Ничего.

– Он приходил, да?

– Никто не приходил, – устало ответила я. От слабости меня слегка шатало.

Но кулак я сжала крепче и почувствовала, как палец прожгла боль.

– Покажи, что дал он тебе, – попросила мать.

Мне вдруг так жалко ее стало. Ведь она все понимает и жалеет меня, но ничего поделать не может. Я разжала кулак и увидела брошь, усыпанную камнями.

– Ты укололась? – заметила мать кровь у меня на пальцах. – Ох, не к бобру все это, – покачала она головой. – Давай снесем ее в монастырь, подарим им…

– Нет! Это все, что у меня от него осталось.