Фонарь, который всегда светил

Пока ты девочка, тебя можно звать как угодно, а вот взрослой даме уже именоваться как попало нельзя! “Моё имя – моё племя!”. Запомни это, когда вырастешь, – тётя широко взмахнула рукой, но тяжесть сумок заставила её идти прямо и не делать резких движений.

– Я бы хотела, чтобы меня звали Марго, – прошептала девочка, отворачиваясь, чтобы её никто не услышал. Но мама догнала её с тётей именно в этот момент.

– Тебя не могут звать Марго, ты же Дашенька! – она улыбнулась и прижала дочь к себе.

– Я в этом уже не уверена, – тихо буркнула та.

Птицы приветливо пели, травы пахли зноем и зеленью, изумрудные деревья роняли солнечный свет между листьев, высоко в небе не было ни облачка… Но Дашке эта дорога казалась самой длинной из всех. И не было уверенности, что тётя Тото полюбит речку или пруд с лягушатами. Оставалось только молча идти вперёд и вспоминать, где же лежат “Три мушкетёра”.

Карамельное солнце лисиц

Карамельное солнце в ладонях… Тихо тянется сладкий закат… Словно прозрачный леденец, опускается за зелёный бархат холмов солнечный луч.

Под стрёкот взволнованных моими шагами кузнечиков, отплывает вместе с солнцем по озеру день. Здесь – островок тишины. Лёгкое покрывало умиротворения, под которое так необходимо нырять. Ветер теперь нежно гладит по щекам и, порывами налетая, пытается обнять меня. Треплет волосы, дёргает за высокий «хвостик», что-то весело шумит рядом.

Когда-то я пришла сюда первый раз.

Я бы осталась здесь надолго и зимой. Обязательно – с фонарём, из тех, что ковали из крепкого железа в семнадцатом веке по особому заказу или распоряжению. В витражных стеклах такого фонаря жёлтая свеча весело бы пощелкивала острым язычком, как в те давние времена, позволяя любоваться сквозь стекло на укрытые зимним пухом холмы. На тонкие пальцы деревьев, выглядывающие из снежной муфты. Словно изящные пальцы пианистки… балерины … разворачивающиеся в танце на ветру, словно прозрачный цветок лотоса в прохладной воде…

При свете Путеводного фонаря гул ветра можно было бы принять за восторженный шум толпы.

Но сейчас мой фонарь – солнце. Я не в руках его «держу», но на ладонях, словно остывающий уголёк в матушкиной печи… Пламя всё краснеет. Я слышу не треск свечи, вместо этого – голоса кузнечиков и тихий пересвист сусликов. Так свистит ветер февральскими вечерами.