Вежливость королев

 – Да только постепенно перемерли все: кто от болезней, кого пырнули заточкой матерые беззаконники, коим уж и терять нечего, а кто спился… Да и просто помирали от старости, это ведь только наше племя по триста лет живет. А новых людей для охраны давно не присылают. Остались вон только Бредд да Пит, с которыми я вас спутал, да и те как уйдут в воровской кабачок, так и не знаешь, вернутся ли…

– Довольно разговоров, – решительно бросил герцог. – Девочка, веди нас к узилищу, в котором заключен Уильям Магнус Гогейтис.

На лице гноттибов – папы и дочки – читалось недоумение.

– Я никого из тамошних дяденек по именам не знаю, – растерянно сказала девочка. – У них у всех прозвища смешные.

– Он был ученым, – добавил для ясности герцог. – И магом.

– А-а! – обрадовалась Аванта. – Так тут его прозвали Чумной Вилли! Потому что он все время толкует про какие-то непонятные вещи.

Герцог облегченно выдохнул:

– Он жив?

– Да. Я отведу вас к нему.

Чумной Вилли, бывший некогда магистром Уильямом Магнусом Гогейтисом, сидел в каморке с окошечком, дававшим света ровно столько, сколько надобно, чтоб не ослепнуть, и, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону, что-то бормотал себе под нос:

А сад зарастает жасмином,

Тот к небу приравненный сад…

Ты стал безмятежным и смирным,

Чему удивляешься сам.

Ты пьешь с ней вино на веранде,

Где вечер, и столик, и плющ…

И ты позабыл, чего ради

Когда-то был столь всемогущ.

И ты позволяешь покорно

Себя забавлять и сердить.

И возглас забытый: «По коням!»

Тебя перестанет будить.

И ночью, блаженством измучен,

Ты шепчешь о давней тоске.

И лунный ласкающий лучик

Лежит у нее на руке…

В глазах ее светится жалость,

Ты спишь на груди у нее…

А лучик вдруг станет кинжалом

И в сердце вонзится твое.

«Стихотворец», – с неудовольствием подумал про Уильяма герцог, покуда отпирали дверь в каморку. Впрочем, это была даже и не дверь, а просто решетка из мореных балок. Видно, не боялись, что такой заключенный сбежит.

Заслышав скрип открываемой двери, Уильям вздрогнул всем телом и посмотрел на вошедших. Герцог тоже уставился на бывшего политэмигранта. Во все глаза.

«Да, уж лучше бы она его тогда четвертовала, чем так мучить!»

Уильям за годы своего заточения иссох телом и уподобился древнему, сломленному болезнями старику. Резкий контраст его худобе составляли ноги: они безобразно распухли, так что кожа на них натянулась и блестела, только блеск этот был страшный.