Дар Степаниды

Геннадий продолжал дебоширить:

– Прячешься! А я вон тебе сырок купил- «Дружба»! Как ты любишь! Ленин, выходи! Ну-у, не хочешь, так не надо! И черт с тобой… Зараза! Вся в мать! Дура!

Римма Захаровна подошла к Геннадию и ласково так проговорила:

– Почему же дура, Геннадий Владимирович!? Она как раз и не дура… Украла у меня сегодня пять рублей! И мелочь.

– Чтооо? Мой Ленин – воровать? – возмутился Геннадий, – а мне

воровка не нужна! Сиди здесь! Пусть тебя твоя мать забирает!

Геннадий погрозил кому-то кулаком и вышел из детского сада, повторяя:

– Мне воровка не нужна!

Надюха, свернувшись калачиком в своем схороне, услышав, что отец ушел, вышла, подошла к окну и, глядя Геннадию вслед, в ритм его хромающей походке, тихо, одними губами шептала:

– Рубль с полтиной, два с полтиной! Рубль с полтиной, два с полтиной!

***

Надюха играла в куклы рядом с открытым подполом.

– Начищу картошечки, завтра детки йисть будут.

Часы, висевшие над столом воспитателя, показывали десять, когда раздался громкий стук в дверь.

– А вот и мамка твоя… А ты боялась! – сказала Надьке баба Клава, бросив очередную очищенную картошину в огромный бак, медленно поднялась по лесенке, вылезла наружу, заковыляла к двери и открыла засов. Зинаида чуть не снесла с ног сторожиху. Раскрасневшаяся, взволнованная, с блестящими ярко-зелеными глазами, и волосами, отливающими медью осенних листьев, она была необыкновенно красива.

– Теть Клава, Надька моя здесь?

– Да здесь, здесь, где же ей быть-то?

– Здрасте, теть Клав! Вы уж простите. Меня в новое кафе сегодня официанткой перевели! Пока кафе закрыла, до дому доехала… Прихожу – Генка пьяный спит, Надьки нет! Я бегом сюда. Да садик-то еще как далеко от дома… Давайте, я вам помогу картошку почистить, – выпалила все сразу Зинаида и легко спустилась в подпол.

– Мам, попроси баб Клаву, чтоб разрешила мне на пианине поиграть, – попросила Надька.

– Да играй уж, играй, – милостиво разрешила сторожиха.

Надюха бережно подошла к пианино. Трепетно подняла крышку, нежно провела пальцами по клавишам и начала играть. Трям, трям, трям, пам – пам, – бренчало пианино, но Надюше казалось, что она играет божественно, великолепно.