Зов наслаждений

Она все уши ему прожужжала про умную, работящую, талантливую, скромную, остроумную чудо-подругу Джой, которая только что по воде не ходит. – А что послужило причиной пожара? Она подожгла кладовку или не справилась с газовой духовкой?

– Нет, конечно, – возмущенно фыркнула она. – Я же говорила вам, что в проводке произошло короткое замыкание. Дом, в котором она снимает квартиру, довольно старый, немудрено, что проводка износилась. Владелец дома в настоящее время меняет всю проводку. Теперь там будет безопасно.

– Рад это слышать, – сказал Сэм, с облегчением подумав о том, что его потенциальная временная прислуга не страдает склерозом.

– Я только пытаюсь втолковать вам, что вы и этот декабрь переживете, как и все прошлые годы.

Сэм стиснул челюсти, увидев промелькнувшее на лице Кей сочувственное выражение. Она слишком проницательна. Он доволен ее работой, но в душу к себе лезть не позволит никому. И он не нуждается ни в чьем сочувствии.

Он сам справится. Он не станет смотреть рождественские фильмы-сказки со счастливым концом, где главный герой открывает свое ожесточившееся сердце любви и проникается волшебным духом Рождества.

«Никогда не следует открывать сердце. Оно становится уязвимым и может вдребезги разбиться», – с горечью подумал он.

Он не хочет вновь испытать эту боль ни за что на свете.

* * *

Кей уехала рано утром. Когда Сэм проснулся, в доме стояла оглушительная тишина. Он попытался уверить себя, что именно это ему и нужно. Никто его не беспокоит.

– На дворе декабрь, – напомнил он себе вслух. Одного этого было достаточно, чтобы испытывать беспокойство и душевное томление.

Черт побери, каждый год в декабре жизнь становилась для него невыносимой. Сэм нервно провел руками по волосам. Он даже не мог заставить себя зайти в мастерскую. Обычно работа отвлекала его от мыслей о…

Стоп.

Он мрачно уставился в окно. Утро соответствовало его настроению, такое же хмурое и безрадостное. Свинцово-серые облака висели так низко, что почти касались верхушек сосен. Озеро, сверкающее летом прозрачной синей гладью, словно чистейшей воды сапфир, сейчас напоминало невзрачную оловянно-серую поверхность. Казалось, что весь мир погрузился вместе с ним в беспросветную тоску и уныние.