Арсен Люпен

Письмо! Письмо на мое имя! Кто мог положить его сюда? Немного разволновавшись, я вскрыл конверт и прочел:

С момента, когда вы распечатали этот конверт, что бы ни случилось, что бы вы ни услышали, не шевелитесь, не предпринимайте никаких действий, не кричите. Иначе вам конец.

Я тоже не из трусливых и умею вести себя достойно перед лицом настоящей опасности и подшучивать над необоснованными страхами, которые поражают наше воображение. Но мои нервы были на пределе, поэтому я так остро реагировал, попав в тревожную и необъяснимую ситуацию, которая потрясла бы и более смелых людей.

Пальцы мои лихорадочно сжимали лист бумаги, а глаза снова и снова пробегали по строчкам с угрозами: «…Не предпринимайте никаких действий… иначе вам конец…»

«Ну и ну! – подумал я. – Это какая-то шутка, дурацкий розыгрыш».

Я чуть не рассмеялся, причем во весь голос. Но что-то помешало мне, и какой-то смутный страх сдавил мне горло. Я хотел было задуть свечу, но вспомнил о предостережении в записке: «Никаких движений – или вам конец».

Мог ли я бороться с предчувствиями, которые зачастую влияют на нас сильнее самых точных фактов? Я закрыл глаза, и в ту же секунду в тишине послышался легкий шум, затем скрип. Звуки, как мне показалось, доносились из соседней комнаты, где был у меня кабинет, отделенный от спальни лишь прихожей. Я готов был схватить револьвер и бросится в зал, но я оставался неподвижен: напротив, у левого окна, зашевелилась занавеска.

Никаких сомнений: она шевелилась.

Этот человек тоже видел меня, сквозь тонкую ткань шторы, тогда я понял их план, в то время, когда другие выносили добычу, его задача заключалась в том, чтобы держать меня на прицеле. Встать? Схватить револьвер? Невозможно… Он был здесь! Стоит пошевелиться, вскрикнуть, и я пропал.

Дом содрогнулся от сильного толчка, затем послышались удары послабее, как будто кто-то забивает молотком гвоздь. Или это казалось моему богатому воображению? К ударам молотка примешивались другие звуки, стоял настоящий грохот.

Я не двигался. Из трусости? Нет, скорее я был в прострации и совершенно не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И конечно, свою роль сыграло здравомыслие, зачем бороться? С этим человеком десяток других, и они прибегут на его зов.