Краеугольный камень

Младший Хэммонд кивнул и протянул брату упаковку детских влажных салфеток, которую выменял у взводного механика, пуэрториканки Габи, на два шоколадных батончика. Дуглас вытащил из пачки пару штук, вытер лицо и сунул в карман. От этого жеста Стиву стало больно. Он расправил плечи и вздернул подбородок. Сердце защемило от гордости за Дугласа, который, несмотря ни на что, был просто хорошим парнем и не стал добавлять к мусору вокруг две перепачканные салфетки. Позже Дуглас объяснит Стиву, зачем на самом деле сделал это.

«Не оставляй этой земле даже каплю своей крови», – скажет он.

– Должно быть, – голос Эбигейл отвлек Стива от разглядывания удаляющейся спины брата, который, скинув броню, казался до смешного беззащитным. – Видеть, как твою статую стаскивают с постамента, – страшно.

– Страшно, – подтвердил Ричард. – Но бесценно.

Ночь того дня наградила их страшной песчаной бурей. Они не успели доехать до лагеря. Небо заволокло тучами, раздались раскаты грома, сверкнули молнии, озарив пустыню, ветер на секунду стих, и затем на сухую землю обрушился дождь.

Стив делил палатку с Эбигейл. Они вскрыли свои сухие пайки, но оба были слишком взбудоражены и обессилены одновременно. Стив надорвал край фольги с того свертка, где должно было быть основное блюдо, и усмехнулся, когда оттуда вывалился мясной рулет, точнее то, что должно было быть мясным рулетом.

Они остались наедине впервые с начала вторжения, под пологом брезентовой палатки, в неуютной ночной тишине разбитого в овраге военного лагеря, где самым громким шумом были завывания ветра и тяжелые шаги ночных патрулей. И вроде бы самое время для того, чтобы поспать, урвать у войны эти пару часов безмятежного забытья, подложив под спальный мешок камень вместо подушки, но теперь, когда они остались одни, то не могли уснуть от той же усталости, от которой не могли есть.

Та тяжесть, что копилась во взгляде Эбигейл на протяжении всего пути до Багдада, казалась неподъемной. Ночные тени наполнили палатку, и их словно разделяло не пространство в полшага – протяни руку и коснешься, – а бездонная, невыносимая пропасть неловкого молчания. Им нужно было срочно решать, кто первым ступит на прогнивший мостик над ней и, наконец, заговорит.