Археолог 1. Солнечный камень

С мимолётной горечью я подумал, что вот так проживёшь жизнь, а вспомнить-то особенно и нечего. И не потому, что ничего важного в твоей жизни не было. А потому что память подводит, замывает воспоминания, как морские волны замывают в песок кусочки драгоценного янтаря.

– Ты чего загрустил, Саша? – с улыбкой спросила меня Оля.

Улыбка у неё была потрясающая – задорная, открытая. Когда Оля улыбалась, на щеках и подбородке у неё появлялись милые ямочки. Открытые загорелые руки и крепкая сформировавшаяся грудь под тонкой тканью футболки дополняли приятное впечатление.

– Да так, – ответил я, улыбаясь в ответ. – Ну, наливайте, что ли! С днём рождения, Оля!

Мы выпили кисловатое вино из заботливо прихваченных с собою кружек. Мишаня достал из кармана складной нож и нарезал яблоко на множество тонких долек. Потом развернул и порезал два плавленых сырка.

– Хорошо сидим! – подытожил я. – Давайте по второй.

Мы снова разлили вино по кружкам. Мишаня заботливо отложил пустую бутылку в сторону – её можно было сдать в магазин и получить пятнадцать копеек.

– Может, искупаемся? – предложил Севка. – Оля, ты как?

– Я без купальника, – ответила Оля.

– А давай голышом! – тут же загорелся Севка.

– С ума сошёл, обормот? – возмутилась Оля.

Насколько я понял, отношения у моих друзей складывались непросто. Севка изо всех сил ухаживал за Олей, но она отвечала ему только дружеским участием. Бедный Севка!

Вот что, – сказал я. – Вы посидите, а мне нужно ненадолго отлучиться.

– Куда? – немедленно подскочил Севка.

– Не надо, я быстро, – ответил я. – Через десять минут вернусь.

– Только не влипни там ни во что без нас!

– Постараюсь, – улыбнулся я.

Я поднялся по тропинке между дюн, снова прошёл в прохладной тени кривых сосен и вышел к тому самому немецкому дому. На верёвке возле крыльца сушилось бельё – детское, мужское и женское вперемешку. Я подошёл к двери и осторожно потянул на себя фанерную створку.

***

Апрель 997-го года, Гданьск

Взмахнув руками, мастеровой опрокинул кубок.

Одним ударом в ухо он свалил мастерового на пол.

Корчма угрожающе загудела. Потные плечистые люди с перекошенными лицами обступили стол епископа.

– Монахи наших бьют! – заорал кто-то.

В воздухе замелькали сжатые кулаки.

– Стоять! – бешено выкрикнул Бенедикт.

Глаза его горели сумасшедшим огнём, на лбу вспухла толстая жила.