Царство теней

Но, осмотрев небеса, он также почувствовал, что оставил темницу только для того, чтобы встретить неминуемую смерть. Небо было заполнено кружащими драконами, которые ныряли вниз, с силой наносили удары по зданиям, разрушая город, когда выпускали ужасные столбы пламени. Целые улицы были заполнены огнем, преграждая путь их группе на каждом повороте. В то время как одна улица за другой была потеряна, побег из столицы казался все менее и менее вероятным.

Очевидно, Мотли очень хорошо знал эти переулки и ловко вел их, сворачивая в один переулок за другим, повсюду находя кратчайшие пути, ему удавалось избегать бродячих групп пандезианцев, которые были другой угрозой для их побега.

Дункан, вспотев, отступил, оглянулся на Мотли и не нашел утешения, увидев, что в этот раз Мотли поворачивался во все стороны с лицом, на котором отразилась паника.

«Сюда!» – наконец, крикнул Мотли.

Он повернулся и повел их в очередной переулок, и они нырнули под каменной аркой прямо перед тем, как дракон заполнил место, на котором они только что стояли, новой волной огня.

Пока они бежали, Дункану было больно видеть, что этот великий город – это место, которое он когда-то любил и защищал – разрывают на части. Он не мог избавиться от ощущения, что Эскалон уже никогда не вернется к своей прежней славе.

Раздался крик и, оглянувшись через плечо, Дункан увидел десятки пандезианцев, которые заметили их. Они преследовали их по переулку, приближаясь, и Дункан понял, что они не смогут с ними ни сразиться, ни убежать. Выход из города все еще находился далеко, и их время истекло.

Вдруг послышался громкий грохот и, подняв голову вверх, Дункан увидел, как дракон нанес сильный удар по колокольне замка своими когтями.

«Осторожно!» – крикнул Дункан.

Он бросился вперед и оттолкнул Эйдана и остальных с пути как раз перед тем, как обломки башни упали рядом с ними. Огромный кусок камня позади него упал с оглушительным грохотом, подняв столб пыли.

Эйдан поднял глаза на своего отца с потрясением и благодарностью во взгляде, и Дункан ощутил удовлетворение от того, что он, по крайней мере, спас жизнь своего сына.