Призрак моей любви

Благоразумнее будет сразу его осадить, решила Джоан. Ему явно хотелось схватить ее в охапку, она это чувствовала.

– И почему же я должна передумать?

– Судя по вашему платью, вам нужны новые наряды. И хорошо бы, чтоб на них пошло чуть больше ткани.

Джоан задохнулась от изумления и ярости. Потрясенная, она недоверчиво смотрела на Сетона. И надо же…

– Как вы смеете! Вас не касается, какие на мне платья. Кажется, вы мне не отец и не муж. Один опекун у меня уже есть, другой мне не нужен.

– Нужен, если ваш нынешний позволяет вам разгуливать в подобных нарядах.

 – Сэр Алекс замолчал, не сводя с нее сурового взгляда. – Мужчины могут неверно это истолковать.

Джоан душил гнев, она едва сдерживалась, но голос ее прозвучал обманчиво спокойно:

– И что же они подумают?

Если она ожидала, что Сетон смутится и отступит, ее ждало разочарование. Глядя ей прямо в глаза, он сказал без обиняков:

– Что вы хотите заманить их в постель. Деспенсеру явно это пришло в голову.

Быть может, Джоан и понравилась бы дерзкая прямота сэра Алекса, если бы голос его не дрожал от ярости.

– И все это вам поведало мое платье? О, да у вас редкостный талант. А о чем же говорят вам мои туфли? – спросила она со сладкой улыбкой. – Позвольте дать вам подсказку: фраза начинается с «катитесь» и заканчивается словами «к дьяволу».

Но, похоже, рыцарь не оценил ее сарказма.

– Дело не только в платье. Ваше поведение дает повод для крайне неприятных слухов. Как, по-вашему, это выглядит, когда вы с Деспенсером тискаетесь в темном углу среди бела дня?

Значит, он ее видел? Джоан покраснела, хотя не знала за собой вины.

Проклятье! Она не совершила ничего постыдного. Лишь использовала то оружие, что было у нее в арсенале, чтобы добыть важные сведения, способные помочь Брюсу в войне. Свою былую уязвимость Джоан превратила в силу. Пришлось заплатить скромную цену, пожертвовать репутацией, но это не давало Сетону права ее судить.

– Я даже думать не хочу, что сказала бы ваша матушка, – прибавил он.

Девушка сейчас же ощетинилась. В словах сэра Алекса было больше правды, чем ей хотелось признать, и это лишь усилило ее злость.

Однако, помня о своей роли и о притворной враждебности к матери, она проговорила:

– Моя мать – мятежница, предавшая своего короля. Она бросила меня, когда мне было двенадцать. Не важно, что она сказала бы или подумала. – Джоан смерила рыцаря жестким взглядом. – Вы не говорили мне, что знакомы с ней.