Волнение. Кровь на снегу

Но я продолжаю своё движение, пока то одно, то другое око нацеливается на меня, а иные теряют интерес. Странно, ведь я не ощущаю тревоги, мне всё ещё небывало спокойно, как будто я один, или в компании знакомых, что меня наталкивает на мысль сказать хоть что-то. Всё это время я молчал как в рот воды набравший. Может, переменится моё состояние? Но при первой попытке становиться ясно: здесь не место звукам. Я не могу выдавить из себя ничего, ни писка, ни хрипа. Также отстранённо наблюдают за моими «успехами» глаза.

Я верю ему сейчас. Я теперь слушаю, что мне говорят, я жду хотя бы слова о моём пути, но обыкновенно встречаю лишь молчание. И как бы я не нёсся я напрямик к источнику, к самой сути, я не попадаю туда, как потерявшийся без карты в городе, где стены лишь означают новые повороты. Во мне не осталось уверенности, насколько кто-то более осведомлён, чем я, о том, каким образом выбрать верную дорогу, каких вершины стоит достичь, как выбраться из карусели неопределённости. Других отпускают оковы, принимают объятия, а в мире с ними живут чудные звери – отражения всего спектра переживаний человека: сердечное сопереживание, перистая непринуждённость, дикая нега, людская отвага, пушистое счастье, толстоногий покой.

И моё движение прекращается. Я смотрю вокруг: все глаза отводят от меня взгляд, в них виднеются серые слёзы, а ранее тёмные радужки сияют золотым светом. Светом, который начинает разливаться откуда-то спереди, куда меня всё тянет.

Мамы… Источник света, который меня ожидал, тянул к себе, формирует её устойчивый образ. Какой я её помню, со всеми чертами. Я вижу маму, она держит мою руку, ведь там, в свете, стою и я, чем-то отвлечённый, комично высокий, по сравнению с тем, каким я был раньше рядом с ней.

Она совсем не отвлечена, она с мягкой улыбкой на остром лице смотрит на меня, и молча произносит в моём сознании «мой мальчик», обдавая моё тело волнами жара, который не жжёт, он бы и не мог жечь никогда, не мог вызвать боль.

Мама поворачивается к моему светлому двойнику и обнимает его. Свет разливается, не способный быть сдержанным более.

И он печёт.

Не остаётся слёз у глаз в бездне, не осталось и самих глаз. И сияющие объятия заставляют щипать лишь только мои глаза.