Волнение. Кровь на снегу

А Вайковский мог выдумать для неё что угодно…

Посмотрите хоть на него самого: сидит в кресле и пока нас не замечает, а вот его попробуй не заметить. Если мы втроём выглядим, как стандартные модели молодых людей в своих однотонных одеждах, то этот товарищ даже не задумывается, накидывая на себя узорчатое пончо, широкие бежевые штаны, что цветом точная копия его несобранных волос, ниспадающих ниже плеч. Его редко можно застать собранным, его волосы ещё реже, но может он так только и умеет жить. В своей атмосфере.

Свою вечную неорганизованность он компенсирует странным инсайтом. Кажется, он является для него не просто событием, а одним из образов мышления. Бессознательная деятельность мозга и неожиданное озарение выбивает из задумчивого сведения тонких бровей, прищура светло-карих глаз, поглаживания острого подбородка овального лица. И может это просто внешний вид, но как же часто он задумчив! И всегда себе на уме… Хорошо, что хоть всегда можно найти у него ответы. И почти по этой причине мы все к нему и направляемся в случаях беды.

– О! Привет! – наконец-то отложив гитару, замечает нас Дин, и короткие пухлые губы тянутся в две тонкие линии, пока он активно машет нам рукой.

– Добрый вечер, – отвечает Ник, протягивая руку для пожатия, на что получает быстрейшую реакцию тут же подскочившего на ноги друга.

– Да какой там вечер, ночь уже, – устало произносит Джо, повторяя движения Николая по приветствию, и в той же манере получающий пожатие.

– А вот и ты, Мэт! – подбегает ко мне Дин, приобнимая за плечо.

– Ты странно радостный для того, кто знает, с чем мы пришли, – смотрю ему прямо в глаза, слегка приподнимая голову, пока он, отходя от меня, отбрасывает волосы от лица. – И привет, я не поздоровался.

– Привет-привет, новости неплохие, так что и волноваться нечего, – его выражение лица – хорошая перемена в моих тёмных мыслях. От его слов сразу спокойнее, и вот что, если контратенор и бывает раздражающим, то это точно не про Дина.

Даже если кому-то кажется, что он говорит в ускоренном режиме, то никто не может сказать, что от этого он менее понятен. Лучше бы он пел в группе: его речи литься также натурально, но нет же, он стесняется, хотя от человека, который умеет смутить кого угодно, ожидать такого не привычно.

– Садись, дорогуша, – повторяет себя друг, слегка подталкивая меня в спину.