Времена Смертных

Пройдя две соседние палаты, я останавливаюсь у той, что у лифта. Дверь палаты открыта настежь, внутри толпятся взрослые и подростки, все улыбаются, держат в руках разноцветные шары, золотистые ленточки. Праздник. Взгляды гостей устремлены на девушку, восседающую на койке. Восседающую… неправильное слово, она скорее ютится на огромной белоснежной постели, благодарно улыбаясь толпе, но отодвигаясь от нее все дальше к стене. Такая кроха, если приглядеться! Может моя ровесница, неизлечимая болезнь иссушила ее плоть, отобрала волосы и сделала взгляд не по годам мудрым и печальным.

Должно быть, ее дела совсем плохи, она не в онкоотделении находящимся этажом ниже, а значит, ее перевели сюда, чтобы близкие могли попрощаться. Весь этот праздник с улыбками и шарами в честь смерти? Нет. Наверное, день рождения или совсем недавно был, когда девушка еще лежала в реанимации.

Зачем я остановилась? Какое имею право подглядывать за чужим прощальным торжеством? Тяжелобольная, как и я, идет к порогу смерти, за которым мы можем встретиться.

Вместе не так одиноко. Перед уходом рассматриваю ее лицо: идеальной формы череп, поднятые от восторга неправдоподобно черные брови (должно быть нарисованные), большие неясного цвета глаза… Интересно, а какого цвета были ее волосы? Уже не узнаю. И у нее такие забавные большие руки, я невольно улыбаюсь.

Спускаюсь на лифте на платформу-стоянку и сажусь в первый, попавшийся желтый такси-мобиль, с белыми полосами на брюхе. Отправляю с многофункционального браслета плату за проезд и откидываюсь в кресле.

Машина медленно скользит по магнитному пандусу к обочине, а там вливается в поток на шоссе.

Едем так медленно, что я невольно погружаюсь в сон. Без сновидений – хвала небесам! Пробуждаюсь от шума на тринадцатом магнитном шоссе, опоясывающем здание Свободы. В мобиле включен обогреватель, но мне все равно зябко, должно быть побочный эффект от недолгой дремоты. Я вглядываюсь в самую верхушку знаменитого небоскреба. На его широкой крыше установлен монумент в виде руки, держащей факел, такой старый, что его не смогли отбелить даже многочисленные покраски.

Раньше факел был частью громадной статуи, располагавшейся на отдельном острове, но те времена давно забыты и как видно разобраны на реликвии.

Здесь живет Парис. Нужно бы попрощаться, но я так и не придумала каким образом, поэтому уйду молча и без посланий.

Наконец я оказываюсь дома. Комнаты погружены в полумрак, отец не потрудился поднять жалюзи, дальше хуже.