Пожиратель Душ

Она засмеялась.

Они успели отойти совсем недалеко, когда позади послышался хруст снега и сердитое бормотание Ходеца.

– Ох нет! – вырвалось у Ренн.

– Но я же ему помог! – сказал Торак.

– Подарок? – проревел Ходец. В одной руке он сжимал свой жуткий тесак, которым все время размахивал, а другой рукой прижимал к груди вновь обретенного Нарика. – Неужели они думают, что могут просто подарить, а потом убраться восвояси? Неужели они думают, что Ходец все старые правила позабыл?

– Прости, Ходец, – сказал Торак, – но нам…

– Подарок требует ответного подарка! Вот как полагается делать! И теперь Ходец должен отдариться!

Торак и Ренн просто представить себе не могли, что же он сделает дальше.

– Черный лед, – взвыл Ходец, – белые медведи, красная кровь! Они ищут Глаз Гадюки!

У Торака перехватило дыхание.

– Это еще что такое?

– О, он это узнает! – воскликнул Ходец. – Лисицы ему расскажут.

Он вдруг резко согнулся пополам, точно сломанное ветром дерево, и посмотрел на Торака взглядом, исполненным такой мудрости и невыносимой боли, что у мальчика защемило сердце.

– Войти в Глаз Гадюки, – еле слышно выдохнул Ходец, – значит войти во тьму! Ты сможешь снова отыскать путь наружу, мальчик-волк, но, как только ты войдешь туда, тебе никогда больше не быть прежним. Оно возьмет себе часть тебя и оставит ее там, в темноте. Себе оставит.

Глава 4

Тьма наползала на Лес, но Волк этого даже не замечал. Его поймала в ловушку собственная Тьма – эта Тьма была вызвана его гневом, болью и страхом.

Ужасно болел кончик хвоста, который ему отдавили в пылу схватки, а еще сильно болела передняя лапа, пораненная большим холодным когтем. Он даже пошевелиться не мог – так крепко его скрутили и привязали к какому-то странному скользящему дереву, которое эти противные бесхвостые тащили по Белому Мягкому Холоду. Он даже раны свои вылизать не мог. Бесхвостые вытянули его и закатали в драную оленью шкуру, так сильно сдавив ему грудь, что было трудно дышать.

Рычание так и рвалось из его груди наружу, однако и морду ему тоже обмотали такой же драной шкурой, так что выпустить рычание на свободу он никак не мог. И это было хуже всего. То, что он не мог ни зарычать, ни лязгнуть зубами, ни завыть.