Становясь Лейдой

Он улыбается и прижимает меня к себе. Я утыкаюсь лицом в его бороду и чувствую, что мне уже стало гораздо лучше. Он рассказывает, как ходил из угла в угол. Восемь шагов в одну сторону, по одному шагу на каждый месяц моего роста в мамином животе. Вот так он и ходил: пять, шесть, может быть, семь часов, – каждый шаг как молитва о моем благополучном рождении.

– Я так тебя ждал, так хотел, чтобы ты появилась. Начал ждать еще прежде, чем ты выросла ростом с горошинку в мамином животе.

Я прекращаю грызть палец:

– Я никогда не была такой крошечной!

– А вот и была! И я пел песни о море в мамин живот, придумывал рифмы на имена – Йенс для мальчика, Клара для девочки, – примерял их на язык и на разные голоса.

Иногда колыбельные, иногда возмущенные окрики: «Йенс, ты уронил и разбил все яйца!», «Клара, как же ты умудрилась испачкать свое воскресное платье?!». Мама сердилась, говорила, что эти песни и голоса сводят ее с ума.

Папины карие глаза сияют. Мы с ним глядим на огонь в очаге.

Я хмурю лоб:

– Но я не Клара и уж точно не Йенс.

– Нет, jente. Ты Лейда. Моя Лей-ли.

Я киваю, пряча довольную улыбку. Сажаю куколку к себе на колени и сжимаю папину руку.

– Осторожнее, малышка. Папины старые пальцы иногда болят.

Я отпускаю его руку.

– Из-за всей той рыбы, которую ты наловил?

Папа шевелит пальцами:

– Да, из-за рыбы. И не забудем про морских чудовищ.

Нам слышно, как мама поднимается на крыльцо. Папа перестает качаться.

Я не спрашиваю, почему я не Клара, а Лейда.

Я снова беру папу за руку, но уже осторожнее. Пальцы у него красные, распухшие. А у меня синие, тоненькие, как веточки. А перепонки почти прозрачные.

Это точно не Кларины руки. И не Йенсовы тоже. Это Лейдины руки. Маленькие, некрасивые. Как мое имя, хотя папе я этого не говорю. Оно начинается мило и звонко, а кончается, будто глухой удар. Лей-да. Лейда, которой приходится прятать свои безобразные руки и ноги; Лейда, чья мама еженедельно срезает и убирает подальше всю жуть, вырастающую у нее между пальцами.

Лейда, с которой когда-нибудь срежут все-все уродство, и от нее не останется ничего. Лишь неприглядные синие кости.

– Почему у меня синие руки и ноги, папа?

Он пересаживает меня на другое колено.

– Потому что ты у нас особенная, малышка… Бог дарует особенным людям особые приметы.

Я закатываю глаза:

– А мама так не считает.

Папа морщится:

– Ох, Лей-ли, и ты так легко дашь себя обмануть? Мама тоже считает тебя особенной.