Невеста проклятого дракона

И вдруг эта тишина взорвалась молодцеватым залихватским улюлюканьем, вокруг замелькали непонятные огни. Феоктист Игнатьевич бросил бормотать заклинания и витиевато выругался. Повозка тут же рванула с такой скоростью, что я чуть не вывалилась из нее. Изо всех сил вцепившись в деревянную скамейку, я прислушивалась к звонкому крику, который звучал все ближе и ближе.

– Ой, мамочки! – не выдержала я.

И тут же повозка резко затормозила, словно наткнулась на невидимое препятствие. Я слетела со своей скамейки и, больно ударившись животом о противоположную, свалилась на дно.

Перед глазами плавали мутные круги, вдохнуть не получалось.

Где-то чуть выше прозвучал странный звук, как будто стукнули битой по хорошо накачанному футбольному мячу. Раздался стон, и рядом со мной грохнулось что-то тяжелое и грузное. Собравшись с силами, я закатилась под скамейку и затихла.

В этот миг повозку окружили факелы, и в их свете я увидела неподвижно лежащего на полу Феоктиста Игнатьевича. Жрец не подавал признаков жизни, его глаза были закрыты, берет слетел, а на лбу красовалась огромная шишка.

– Хорошо поработали, ребята, – довольно хохотнул молодой голос.

Сквозь щель между досками сидения скамейки я увидела черноволосого красавца, который удовлетворенно рассматривал повозку и распростертого в ней Феоктиста Игнатьевича.

– Ух ты, сапоги-то красные! – радостно взревели где-то рядом. – И одёжа добротная.

Бездыханное тело верховного жреца тут же осквернили, стянув с него всю одежду.

Я зажмурилась от прискорбного зрелища и забилась как можно глубже под скамейку. В голове крутилась совершенно глупая и несвоевременная мысль: «Надо было и ему надеть платье храмовницы». Огни вокруг заплясали, один из факелов опустился недалеко от моего лица.

– Воро-о-он! – заорал голос, на этот раз сиплый, словно простуженный. – Тут еще и баба!

Я в ужасе распахнула глаза и встретилась взглядом со злобными маленькими глазками, в которых плескались похоть и предвкушение.

Массивный лоб, выступающие надбровья и оскаленные в плотоядной ухмылке почерневшие пеньки зубов не предвещали ничего хорошего.

Над повозкой моментально нависла куча рож – молодых, старых, щекастых, скуластых… – и всех одинаково страшных. Воздух кончился, выдавленный запахом дешевого пойла и немытых тел.

– Глянь-ка, и впрямь баба…

– Че прячешься, сладенькая, выходи, не обидим…

– Чур, я первый!

– Лесной дух тебе в печень, а не первый.