Три поворота коридора

Охраны здесь полный дом, и убить она может разве только себя, и то – вряд ли успеет…

Ермолов отдает свечу Маржанат и стоит, склонив голову и скрестив на груди могучие руки. Должно быть, русский счел бы его позу угрозой – взметнувшись против него на ковре, Тотай мала, как распушившийся храбрый воробушек. Но у кумыков князь не должен сидеть в присутствии женщины, и она умолкает – враг оказывает ей уважение. Опускается блестящая сталь, тихо стукнув, кинжал падает на ковер.

Плошка с маслом почти догорела, углы комнаты тонут во мраке.

Заговаривает Ермолов по-русски, спокойно и медленно, только голосом его можно резать шелк, как подлинной гурдой, клинками которых славятся кумыкские оружейники.

– В Кака-Шуре, Тотай, я был гостем вашего князя и твоего отца и считал их друзьями русских. Ты обижена мной, но послушай и рассуди, мог ли я поступить иначе?

Закрывая лицо, она отворачивается. Гордо. И отвечает – на родном языке, но показывая, что понимает вопрос.

– Не друг отцу моему вор и предатель.

Ермолов смеется.

– Так ли ты говорила, когда я гостил у вас? И сговаривал тебя у твоего отца?.. Мне казалось, я тебе не противен. И ваш шамхал говорил мне тогда то же самое.

– Я замужем! – вскрикивает Тотай. – Ты украл меня из дома мужа! Чужие уздени украли, но все знают, что это ты!

– Все так, – соглашается он и серьезно и строго кивает. – Только разве у вашего народа в чести брать сказанные слова обратно? Что я должен был сделать, узнав, что обещанная мне девушка выдана замуж? Твой отец обещал, Тотай, обещал при свидетелях!

Долгая тишина виснет в комнате.

– Ты гяур, – наконец не слишком уверенно отвечает Тотай. – Отец спрашивал, ему сказали, что меня нельзя отдавать за уруса, если он не согласен обратиться в истинную веру.

Медвежьи глазки сверкают суровой насмешкой.

– Ты хочешь сказать, твой отец не знал, когда обещал мне? Тотай, весь Кавказ знает, что у меня уже была жена из кумыков! Как у вас называется – мута?.

Отвернувшись гордо, прикрывая лицо рукавом, Тотай больше не отвечает. Но огромные и раскосые черные глаза ее снова блестят слезами.

– Молчишь, – уничтожающе бросает Ермолов. – Ты так же молчала, когда твой отец обещал мне тебя!

– Ермул-паша, это было согласие. По обычаю, девушка не должна говорить, – примирительно замечает Маржанат.