Все это время

Мама помогает мне преодолеть порог, и я по-черепашьи медленно ползу в подвал, отчаянно желая, чтобы лекарство, которым меня накачали в больнице, поскорее подействовало и помогло мне провалиться в беспамятство.

Костыли стукают по полу громко и мерно, словно удары сердца.

– Я подумала, может, ты останешься здесь, – окликает меня мама. – Я передвинула для тебя диван, так что тебе не придется подниматься и спускаться по лестнице…

– Хочу быть в своей комнате, – решительно заявляю я.

Открываю дверь в подвал – я живу там с тех пор, как перешел во второй класс старшей школы – и начинаю с грохотом преодолевать одну ступеньку за другой.

У меня за спиной раздаются торопливые шаги, мама крепко сжимает мое предплечье, но в следующую секунду моя нога уже касается нижней ступеньки.

– Подожди, золотце… – начинает было мама, но уже поздно.

Я включаю свет и сразу вижу крошечные дыры в тех местах, где прежде была Кимберли. С полки пропали книги, ее любимое одеяло больше не лежит на диване, даже фотографии со стены исчезли.

– Где…

Хромая, вваливаюсь в свою спальню, дрожащей рукой трогаю торчащий из стены гвоздь, на котором еще недавно висела фотография Кимберли.

– Ее родители приезжали за вещами, которые она здесь оставила. Я не ожидала их прихода…

– Они всё забрали, – говорю я, чувствуя себя так, будто меня того и гляди вырвет.

Я пропустил похороны, а теперь еще и это?

Верчу головой, осматриваюсь, надеясь, что родители Кимберли что-то пропустили, но исчезло даже розовое зарядное устройство, которое она всегда оставляла здесь, – его выдернули из стены, словно человека отсоединили от аппарата жизнеобеспечения.

Во мне вскипает злость, клокочет всё яростнее, а потом разом испаряется, из меня как будто выкачали весь воздух. Это не родители Ким всё у меня забрали.

Это я всё отнял у Кимберли.

Именно я сидел за рулем. Я заставил Ким чувствовать себя виноватой и скрывать от меня свои настоящие желания, а теперь они уже никогда не осуществятся.

– Прости, золотце, – говорит мама, протягивая ко мне руку.

Я отшатываюсь. Выдавливаю хрипло:

– Можно мне побыть одному, мам?

Она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, колеблется и в конце концов уходит. Поднимается по лестнице, звук ее шагов постепенно стихает, дверь за ней закрывается с тихим щелчком.