Вырла

Теперь даже дети не улыбаются. – Она удивленно взглянула на Федю. – Чего я с вами откровенничаю?

– Потому что я вас слушаю, – предположил ФМ.

Она кивнула.

– Правда. Живем, будто попугаи в клеточках и будто на отдельных островах. Не докричаться. Муми-тролли, снорки и хемули вместе забрались в Грот – от Кометы. А нас что объединит? Сблизит что? Война? Коронавирус не смог. Да и надо нам – сближаться?

– Вы подвержены меланхолии, – констатировал доктор Тризны. – Хотя мне по душе термин «мерехлюндия». Чеховский.

Девушка зыркнула на него – недобро, затушила сигарету о внутренний борт приемника мусоропровода и ушла. Кто-то посчитал бы ее психованной, а Федор Михайлович – забавной. Профессиональная деформация-с.

Глава пятая. Эйблизм и селфхарм.

Плесов харкнул янтарным сгустком. Липкий, он пристал к стене, и в нем увязла обленившаяся июльская муха.В гараже башнями громоздились диски-блины и шины-баранки. Зимние. Когда Плёсов их покупал, он надеялся, что дотянет до переобувки. Похоже, зря.

Шиномонтажник взглянул на приклеенный над раковиной плакат с порно актрисой. Он звал ее Глашей. В некотором смысле, они состояли в отношениях. Уже пять лет.

Кругом висели другие голые дамочки, но Глаша отличалась от них. Простенькая? Груди с растяжками, попа тощая, мохнатка не стриженная. А Плесову Глаша только и нужна была. С ней он болтал, с ней выпивал, с ней, порой, ругался. Баба-то дура! Однажды он ее едва не сорвал, благо, остыл вовремя.

– Эх, Глашка. – Он лег на продавленную койку, колени подтянул к щетине на подбородке, гармонирующей с интимной прической актрисы.

Нутро болело так, что кулаки чесались кому-нибудь ебало раскроить. День без махача – порожняковый. За конфликтом Плесов рулил в зареченское село или к джамшутам (они строили богатые дачи). Джамшуты скучали и радостно велись на провокацию.

– Какая ж гнида мой мопед спидорасила? – в который раз вопрошал монтажник.

Ни к зареченским, ни на стройку не добраться. Чего делать? Торчать на вокзале и бычить на приезжих? Береньзеньские бздят, зовут ментов.

Чужаков здесь не случается.

– Лепила, говорят, приехал. Московский, – изложил Глаше Плесов то, что ему рассказала мать, а ей – Калерия Анатольевна.

– БЛЯЯЯ!

Чтобы мама, Надежда Савельевна, не услыхала его стенаний и матюков, он впился зубами в синтепон лежака.

Жгло. Жарило. Тошнило. Не блевануть.