Молчание Апостола

Эх, ваше высокопреосвященство, пан Станислав! Будь кардинал Дзивиш сейчас не архиепископом в Кракове по завещанию Папы, а, как и прежде, всего лишь секретарем-принципалом понтифика, все кровавые игры генерала иезуитов были бы пресечены немедленно. Но… ведь сам Дзивиш и «внедрил» Тадеуша в орден.

«Нам – то есть ему и Папе – очень нужны там свои люди», – убеждал он Кшыжовского.

Что ж, убедил.

Вот он, Ватикан, средоточие веры, приковывающий к себе умы и сердца сотен миллионов людей.

И вот он, Ватикан, где все следят за всеми, запутавшийся в интригах настолько, что и не понять, какой там век на дворе. Порой кажется, что воскресли кровавые Борджиа или, пожалуй, и не умирали вовсе.

Тадеуш, Тадеуш, снявши голову, по волосам не плачут. А продавши душу?

Он поднялся со стула и, слегка пошатываясь, но вовсе не от выпитого коньяка, пошел вдоль стены в небольшой коридорчик. Слева была створка, ведущая в опочивальню генерала, а напротив нее – такая же резного дуба дверь ванной комнаты.

Ее и открыл кардинал.

Отделка комнаты и сама ванна были редкого коринфского мрамора. От умывальника до ванны шла белокаменная скамья, на которую Кшыжовский и сел. Потом он достал из глубокого кармана сутаны небольшой флакон, граммов семидесяти, открыл пробку, понюхал содержимое и ощутил резкий запах карболки: фенол.

Кардинал подержал флакон у лица, уже было поднес его к губам, но резко отшатнулся и проговорил:

– Apage, Satanas![15 - И на латыни, и на греческом фраза эта звучит одинаково и значит «прочь от меня, Сатана!».

]

Смертный грех самоубийства – нет, это немыслимо. Он поставил флакон на скамью, стянул с рук черные шелковые перчатки, под которыми тампонами были прикрыты стигматы, не заживающие благодаря едкому фенолу, – кощунственная карикатура на страдания Спасителя.

Кшыжовский плеснул немного фенола на тонкий тампон, прижал его к ране на внутренней стороне ладони и закусил губу от боли.

Выждав несколько минут, он сделал то же самое с раной на внешней стороне. Затем, перехватив флакон левой рукой, занялся правой ладонью.

Он плакал. Но вовсе не от боли. Человек веры понимал степень кощунства, которое совершает. Кшыжовский сунул черные перчатки в карман сутаны – «Перчатки после не надевайте» – и тщетно пытался убедить себя в том, что все это для большего добра. Ad majorem Dei gloriam. Для вящей славы Божией.