Город и псы

– Присмотри за племянником и женой… Потом… Они самые родные мне… И ещё. – Цунаёси долго подбирал нужные слова, прежде чем разомкнуть запекшиеся губы. – Как думаешь, простит ли меня мой народ когда-нибудь, оценит ли?

Было видно, что каждое слово даётся ему с огромным трудом, а подступающая смерть уже окончательно и плотно приложилась костлявой десницей к его измученному лицу, придав тому неестественную бледность и угловатость черт. Ёсиясу не мог больше сдерживаться и беззвучно плакал: он искренне любил своего хозяина и был беззаветно предан ему.

– Пока существует империя «Ниппон Коку», мой господин, потомки будут почитать Вас, как святого, и я уверен, что на этой, священной земле никто и никогда не будет есть собак. – Главный Советник Пятого Сёгуна династии Токугава понимал, что произносит свои последние слова для лежащего перед ним человека, недолгие мгновения жизни которого были уже сочтены. Он закрыл глаза и, молитвенно сложив у груди руки, стал нашёптывать мантры сострадания.

– Я боюсь, что он когда-нибудь придёт… – прошептал Сёгун.

– Кто, мой повелитель?

– Сорок седьмой ронин… Придёт, чтобы отомстить… Спасибо тебе, Ёси… Ёсия… – Сёгун уже не мог говорить, и лишь шевелил посиневшими губами, как рыба, выброшенная на берег, а, миг спустя, на его лице застыла неподвижная и радостная улыбка, свидетельствующая лишь только об одном, – о наступившем конце. Мутный, немигающий взгляд земного Божества был обращён в никуда, но и в нём успела обозначиться едва приметная искорка надежды.

Главный Советник быстрым шагом вышел из опочивальни, с силой распахнув дверь, от которой едва успела шарахнуться в сторону стая любопытной придворной челяди, и, прикрывая рукавом кимоно заплаканное лицо, молча, проследовал сквозь анфиладу дворцовых комнат, бросив на ходу лишь дежурное распоряжение, приличествующее его сану:

– Изволили скончаться…Прошу всех приступить к своим обязанностям, предписанным дворцовым регламентом для таких случаев.

* * *

Спустя ровно десять дней с начала своего правления, преемник почившего Сёгуна, его усыновлённый племянник Иэнобу, к вящей радости всех сословий, от крестьян и торговцев, до бакуфу и даймё, отменил Указ своего названного отца «О запрете лишать жизни живых существ».