Тварь непобедимая

Замена омертвевших клеток живыми, искусственное омоложение тканей...

– Красиво поешь, – усмехнулся гость. – Да только врешь, как пить дать. Ничего, я не в обиде. У каждого свои секреты. Я только об одном прошу. Если случится, что помру своей смертью и меня к тебе привезут, – не позволяй им этого делать. Не хочу. Жутко мне от таких фокусов.

– Почему вы думаете, что я вру? – вежливо улыбнулся Донской.

– Тебе еще объяснять? Да если бы такая технология была – пусть дорогая, сложная, – все равно на каждом углу кооператив бы открылся.

Я бы сам открыл – «Улыбнись, покойник» называется.

– На каждом углу – вряд ли. У нас очень хорошие врачи и очень дорогая аппаратура. Профессионализм – редкость, Борис Васильевич. На каждый кооператив не напасешься.

– Может, и так, – пожал плечами Сударев, запахнув пальто. – Ну, счастливо оставаться. Присматривай за Лукой... за пациентом. Он мне ох как дорого обходится.

– До свидания, Борис Васильевич.

* * *

Ганс и Кича хоть и обещали вскорости навестить, но в ближайшие четыре дня так и не появились.

Григорий немного успокоился. Возможно, надеялся он, ему простили вмятину на машине, место которой и так на свалке.

Поэтому он так и не собрался пойти за советом к более серьезным людям, чем Валька Толстопятов. Такие люди, конечно, были в числе его прежних пациентов. Кого-то он, бывало, вытаскивал из покореженной иномарки, кому-то обрабатывал входные и выходные пулевые отверстия в трясущемся «рафике», бешено мчащемся в больницу.

Очень часто его благодарили и предлагали обращаться за помощью.

Григорий говорил «да, конечно», но никакой помощи не просил. Он считал этих людей бесконечно далекими от себя и сомневался, что кого-то могут взволновать его беды. Кроме того, он не был уверен, что его запомнили. В крови и горячке все братаются и предлагают вечную дружбу, однако затем цена этих клятв неумолимо падает.

Отпущенная неделя уже истекала, и тут наконец грянул гром.

Григория подстерегли поздно вечером на выходе из подстанции, когда он собирался домой.

Он вышел на крыльцо, расправил зонт и вдруг услышал знакомый голос:

– Эй, Пилюлькин!

«Опель» стоял под фонарем во дворике, заехав под «кирпич». Ганс копался в моторе, Кича сидел на корточках рядом и курил.

– Ну, подходи, что ли, – позвал Кича.

Григорий почувствовал, как к нему возвращается то состояние безысходной беды, от которого он, казалось бы, избавился. Это произошло сразу, без перехода. Словно было солнце – и вот его закрыла туча.