Сон в зимнюю ночь

Треск такой, что уши закладывает… Короче, этой ночью будет очень ярко и шумно… ну, как и положено… Эх, жаль, что ты не увидишь!

И, уже взявшись за ручку двери и приоткрыв её, сказал в заключение, с насмешливым сочувствием поглядев на друга:

– Вот как встретишь Новый год, так его и проведёшь. Потому, наверно, народ и отрывается в эту ночь на всю катушку, чтоб потом целый год весело жить. А вот у тебя, судя по всему, следующий год будет ну о-очень скучный. Просто тоска зелёная! Но ничего не поделаешь, ты сам этого захотел… Эх, Кирюха, дурак ты дурак! – со значением вымолвил Лёха напоследок и, выскочив за порог, со смехом побежал вниз по ступенькам.

Глава 3

Проводив непрошеного гостя, Кирилл вернулся в комнату и остановился напротив телевизора. Некоторое время стоял на месте в нерешительной позе, ссутулив плечи и медленно ворочая головой из стороны в сторону, будто в сомнении, что делать дальше. Затем, тяжело вздохнув и беззвучно шевеля губами, двинулся в спальню, где, отстранив край плотной занавески, выглянул в окно.

Снег, казалось, пошёл ещё сильнее; сквозь густо падавшие хлопья практически ничего не было видно. Крупные белые пушинки, напоминавшие кусочки ваты, бессчётными, неисчерпаемыми массами падали с неба на убелённую, притихшую землю, где один за другим росли, ширились и округлялись огромные, похожие на пологие холмы сугробы. И даже яркая праздничная иллюминация и время от времени взмывавшие ввысь ракеты не в состоянии были рассеять эту движущуюся, точно живую, серовато-белесую пелену, объявшую всё видимое пространство, а может быть, и всю землю от края до края.

Кирилл неподвижно смотрел в эту шевелящуюся, почти непроницаемую снежную мглу, за которой лишь очень смутно угадывались массивные тёмные контуры стоявших напротив домов и слабо вспыхивали светящиеся окна. И чем дольше он смотрел, тем дальше уносились его мысли и тем отчётливее и яснее, будто въяве, начинал он различать в плотном вихре летящих и кружащихся снежинок чьи-то нежные, печальные, невыразимо прекрасные черты.

Кирилл, широко распахнув глаза, вглядывался в них всё внимательнее и напряжённее, не мигая, не шевелясь, опасаясь, что малейшее его движение может спугнуть явившееся ему видение. Лишь сердце, – и с этим он ничего не мог поделать, – всё учащённее и взволнованнее билось в груди, чутко отзываясь на переживаемое им.