Изменить будущее

– Азо-о-т. Это… Химический элемент…

Дальше ничего не вспоминалось.

– Отличное начало, Шелест, – засмеялась химичка.

Класс рассмеялся. Я поднял глаза от пола и у меня закружилась голова. Очнулся я лежащим на врачебной кушетке в кабинете школьного врача. Рядом стояли директор и химичка. Врач склонилась надо мной и массировала мне сердце.

Увидев, что я очнулся, директриса вскинула руку ко лбу и поправила причёску.

– Ты нормальный, Шелест? – Спросила меня химичка. – Ты зачем в школу с температурой пришёл?

– Я учил, – прошептал я.

– Да поставила, поставила я тебе четвёрку в четверти и за полугодие. Чуть не убил своим обмороком.

Директриса укоризненно посмотрела на химичку. Та, увидев её взгляд, развела руками.

– А что я-то, Светлана Яковлевна? Он не учит… И хулиганит…

– Мы потом с вами поговорим, Татьяна Валентиновна.

– Да, что я то?! – Повторила та, чуть не плача.

Послышались тоскливые звуки сирены скорой помощи и вскоре появились санитары с носилками.

– Я сам, – сказал я поднимаясь.

– Я тебе дам, сам! – Сказала директор. – Укладывайте.

Меня вынесли из медпункта на носилках и я увидел свой класс, стоящий в коридоре в полном составе. От стыда я закрыл глаза, но знакомый голос сказал:

– Ссыкло!

– Гребенников! – Воскликнула директор. – У него температура сорок!

Дальнейшего их разговора я не слышал, потому что провалился в бредовое беспамятство.

В инфекционке «больницы рыбаков» я провалялся все каникулы. Посетителей в палату не пускали, перемигивались с родителями через окно.

Как шутил папа: «Хочешь разорить друга, подари фотоаппарат». Но сам хотел и купил фотик для нас обоих.

К нему столько всякого нужно было… Увеличитель, ванночки, проявители-закрепители, фотоплёнка и фотобумага, глянцеватель. Но глянцевали мы, помнится, на стекле. Ах да, фонарь красный, бачок для проявки плёнки.

За две недели изоляции, я всё хорошенько обдумал и немного привык к своему новому состоянию.

Очень тяжело было говорить и вести себя, как мальчишка. Да и взгляд…

Лечащий врач, молодой, по моим старым меркам, парень лет тридцати, разглядывая мои склеры удивлённо отстранился и спросил:

– Ты, что такой суровый?

– Болею, – прошептал я и он, усмехнувшись, расслабился.

– Шутишь, это хорошо, – бодро сказал он.

– А не шутишь – плохо, – продолжил я хмуро.

Врач скривился.