Моя палата

– Эгей, кастрюльки! Варите? Тут сейчас голодный бунт будет, если не откроетесь! Быстрее там! – ее голос «звенел, словно рассыпанные на асфальте клавиши рояля».

В ответ изнутри донеслись недовольные обрывки фраз. Единственное, что Степану удалось расслышать, было слово «кусок», а дальше звучало что-то вроде «курвы» или «курицы». Тома выдала в ответ:

– Это я, мать, не тебе! Ты у нас не кастрюлька, ты у нас выварка! – и захлопнула дверь.

Повернувшись в сторону стоявших словно «оловянные солдатики» пациентов, Тома подбоченилась и звонко спросила:

– Ну что, импотентики, афродизиаков вам выписать сегодня? Кто первый, становись!

Несколько десятков «заросших тоской» глаз уставились на молодую практикантку.

Кто-то хмыкнул. Кто-то, не разобравшись, в чем дело, поднял руку.

– Сережа, я и так знаю, что вам надо, не бойтесь, я вам в капельницу каждый день добавляю! – Тома рассмеялась.

– Слышь, Томка, добегаешься! – бравым голосом сделал ответный выстрел один из пациентов.

– Та чего мне бегать? Это я за вами бегаю, а вы, как мальки, врассыпную. Сегодня всем витамины колоть, кто профилонит – сделаю витаминную клизму. Семиведерную! Стенька! Ты слышал меня, привидение?

Степан с усилием оторвал голову от стены и едва заметно кивнул. Он вновь спросил себя, почему к нему единственному из пациентов обращаются на «ты». Наверное, потому, что он был самый молодой.

– Смотри мне! – Тома пригрозила ему пальцем. – После обхода все в процедурную! Сегодня у меня ручка мягонькая!

– До сих пор сидеть не могу после прошлого укола… – послышалось из-за спины Степана, но Тома не услышала этого и, развернувшись, отправилась в процедурную, нарочито громче топая возле дежурного поста и бабы Нины.

Та сокрушенно помотала головой, и из маленького отверстия между ее щеками вылетело:

– Блядь же! Ну ничего, я такой же была… – и вернулась к заполнению отчета о дежурстве.

Столовая тем временем застучала алюминиевыми тарелками, чашками, ложками, запахла пригоревшей кашей, чаем «цвета капельки йода в океане».

Серые пешки на шахматной доске квадратного узора линолеума зашевелились и взволнованно начали вытягивать шеи, принюхиваясь и гадая, какая же каша выпадет из поварешки в их тарелку сегодня. Перловка? Гречка? Впрочем, все понимали, что в этой столовой каша отличается от другой каши только внешним видом, и то незначительно. По вкусу она всегда одинаковая, как день пожизненно заключенного.