Тьма египетская

– Так для чего же он здесь? – с едва заметным мрачным недовольством в голосе спросил Мегила.

Тнефахт ответил не сразу, кратко оглянулся на князя, как бы сомневаясь, имеет ли он право говорить о затронутом предмете.

– Дело тут в племяннике.

Мегила перестал жевать. Поднял глаза на толстяка:

– В первый же день своего прибытия он завлек мальчика к себе и, судя по тому, что потом рассказал Мериптах, уговаривал его плыть с ним в Фивы.

«Царский брат» медленно проглотил то, что было во рту.

– Но мальчик заперт теперь во дворце, и днем и ночью за ним следят много пар глаз.

– Зачем он ему?

Толстяк виновато пожал плечами, хотя имел полное право не знать, что творится в голове фиванского жреца.

– А еще Себек. В одну из ночей, когда Мериптах молился на дамбе, за ним приходил сам Себек.

Увидев, что мрачное серое лицо исказилось в неожиданной, страшноватой улыбке, Тнефахт стал оправдываться, говоря, что это все со слов мальчика, а он любит выдумывать и иногда делает это с поразительной изобретательностью.

Тнефахт не расслышал или не сразу понял, поэтому наклонился к «царскому брату» с вопросительным выражением на лице: кто?

– Рех, – повторил тот, и получилось достаточно звучно. Настолько, что услышавшая это имя госпожа Аа-мес слегка поперхнулась. Хотя, возможно, это и не было связано с услышанным. Толстяк объяснил шепотом, что они знают этого человека под другим именем, а это стараются забыть.

Спустя короткое время Тнефахт отлучился, ибо ничего во дворце не делалось без его распоряжения, и два гиксоса остались наедине. И тут младший, выпив терпкого, сладкого вина, которым всегда славились здешние виноградари, нарушил почтительное молчание:

– Чем дальше, тем я больше убеждаюсь в небывалых качествах этого мальчика Мериптаха.

Мегила отпил вина тоже:

– Глупые египетские сплетни. Крокодилы не разговаривают.

– Даже если он это придумал… Удивительный мальчик.

– Я видел много городов и много мальчиков. Поверь, этот ничем не выделяется. Грязный замухрышка.

– Мне кажется, Бакенсети специально держит его в таком виде.

Мегила недовольно поморщился:

– Зачем?

– Затем, что, если его отмыть, умастить, нарядить, он поразит воображение. И ум такой забавный.