Обреченный царевич

Мериптах, наверное, удивился бы, если б узнал, что в то время, когда он претерпевал это невообразимое обихаживание, его отец, князь Бакенсети, на своей половине занимался тем же самым. По своей воле. И под собственным же командованием. Громко кричал на слуг и раздавал затрещины.

– Мы успеем, господин, успеем, – успокаивал его Тнефахт. – Процессия повернула у стен дворца и теперь пойдет вокруг, вдоль внешней стены и через центр города. Кроме того, будет еще и обязательная казнь, у меня всегда наготове пара подходящих преступников, один брадобрей и его ученик.

Лежащего на каменной скамье князя окатывали водой из кожаных ведер. Он зажмуривался и спрашивал:

– Как ты думаешь, почему он приехал? Он снова хочет видеть меня?

Главный советник скреб пальцами пухлую щеку.

– Конечно. Вы ведь не смотрели друг на друга уже больше трех месяцев. С той поездки в столицу.

Бакенсети счастливо отфыркивался.

– Он снова хочет видеть меня. Хо-очет. Все-таки то счастливое былое не может исчезнуть бесследно, просто оттого, что я сделался теперь не так молод, как прежде, правда?

– Разумеется, господин.

– Но, может быть, тут какая-то другая причина? На меня донесли, оклеветали… Не из-за смерти ли Гиста он здесь?

– Нет. Думаю, известие об этой смерти только сегодня утром пришло в Аварис, а ведь надо еще собраться, доплыть. Тут другая причина.

– Да, другая. Соскучился. Мы плохо расстались в последний раз. Он тоже страдал. И решил меня удивить. Он любит удивлять.

Уже когда устанавливали на голове и украшали соответствующим образом парадный парик, князь сказал своему помощнику, понизив голос и глядя внимательно в глаза:

– И надеюсь, ты не забыл о главном.

Тнефахт поклонился с улыбкой, показывая, что он знает свое дело, и для ситуаций, подобных сегодняшней, у него всегда что-нибудь припасено.

– Это легко будет выдать за несчастный случай, господин.

Князь встал:

– Где Мериптах?

Этот же вопрос, но уже самым свирепым тоном был повторен на крыше дворца дрожащему начальнику ливийской охраны и учителю Ти.

– Госпожа Аа-мес забрала его.

Лицо Бакенсети изменилось, нижняя челюсть поехала влево, глаза яростно округлились. На краткое время он даже остолбенел.

Отсюда сверху уже не было видно процессии, теперь ее можно было только слышать. Барабанный грохот и волны многочеловеческого шума доносились из-за стен и садов большого центрального квартала, где располагались дома мемфисской знати.