Антоша, вставай

Старая Карга походила на статую. Сверлила взором и молчала. Ее слова недовольства приносили меньше неудобств, чем издаваемая ею тишина. Она покачала головой и встала, чтобы скрыться на кухне. Мать перемещалась по квартире, противно шаркая тапками. Когда она удалилась из комнаты, я почувствовал дикую вину, и мне тут же захотелось побежать вслед за старухой, чтобы извиниться. Я захотел сбросить с себя это паршивое чувство. Вскочив с кровати, стал бить себя по лбу. Слезы потекли сами собой.

– Извини, извини меня. Мам, извини, – повторял я, топая по полу босыми ногами.

– Мне приснился кошмар, мам, приснился кошмар!

– Хватит, Антон, – железным голосом сказала мать. – Иди купайся, ешь и ступай на работу.

– Ну, мам. Извини, что я помочился на твой диван. Извини, – я бил себя по лбу и выл, как сирена скорой помощи.

Мать молчала и ставила посуду с едой на стол так громко, что этот звон ругал меня сильней любых слов.

– Я сказала: купайся, ешь, уходи! – отчеканила старуха.

Я склонил голову и, волоча свое тело в ванную, продолжал бить себя по лбу. Слезы и сопли текли рекой. Я никак не мог успокоиться и сбросить то, что я чувствовал. Вина торчала длинным кинжалом в груди. В зеркале на меня смотрело сопливое ничтожество. Мешки под глазами набухли, лоб стал красным, а губы дрожали, будто я провел ночь в морозилке.

Хозяйственное мыло плохо мылилось и издавало дурной запах, но вариантов не было. Я натер им волосы, тело и застирал этим же мылом трусы.

Почистив зубы пастой "Новый жемчуг”, я почувствовал себя немного легче. Сегодня у дверей ванной мать меня не караулила. Всякий раз, когда я набедокурю, она сторонилась меня и молчала. Я тихо проскользнул в свою комнату. Надел трусы и спортивные штаны "Адидас” с вязаным свитером.

Если бы не новая работа, я бы постарался уйти тихо, не встречаясь со Старой Каргой – так было бы легче – но я не знал, куда мне ехать и что делать. Собрав волю в кулак, двинулся на кухню. За столом с опущенной головой сидела мать.

– Мам, – присаживаясь на табуретку, сказал я, накрыв ее руку своей.

На крупное тело старухи был натянут засаленный халат. На открытых участках кожа уродливо висела и напоминала, что мать совсем не молода. Ее здоровая родинка на правой щеке с годами покрылась мелкими волосками, и от былой красоты остался кукиш с маслом. Хотя в девицах бабка выглядела хоть куда. Об этом мне рассказали ее фотографии.