Антоша, вставай

Охранник оголил зубы в ухмылке и громко засмеялся:

– Откуда ты тут взялся?

Мои инстинкты обострились, мышцы напряглись так сильно, что под кожанкой порвалась черная обтягивающая футболка. Я посмотрел на заплаканную Катю и, издав львиный рык, набросился на довольную гниду. Сжав огромный кулак размером с кувалду, я врезал дятлу в табло, так смачно, что он пролетел через весь дом и вылетел в окно напротив. На всю округу раздался звук битого стекла и тупой грохот.

Где-то вдалеке послышалась воздушная тревога. Катины глаза засияли.

Она смотрела на меня как на Геракла, совершившего двенадцатый подвиг.

– Он домогался меня, – заплакала Катя, – всю облапал и стянул одежду. – Она обняла меня. – Хотел надругаться надо мной. Лишить невинности.

– Все хорошо, я рядом! – прижимая ее к груди, сказал я. – Все кончено, я тут.

– Он пробрался через черный ход! – хныкала Катя. – Связал меня, включил музыку и зажег свечи. Я кричала изо всех сил, но меня никто не услышал, а когда я выдохлась, запустил свои лапы мне между ног и уже хотел взять меня, но тут появился ты.

– Антон, еперный театр, Антон! – К воздушной тревоге добавились женские крики и какой-то шум. – Антон, открывай дверь!

– Я сразу узнала звук твоего мотора, я поняла, что ты рядом, и стала снова кричать, а он засунул мне вонючий носок в глотку.

– Выходи давай! – не успокаивался голос.

– Когда ты выбил дверь, он замешкался, и я смогла выбежать к тебе! – Она смотрела влюбленным взглядом. – Я так тебя люблю! Не уходи больше.

Я вздрогнул и резко открыл глаза. Меня пробирал озноб, голова гудела, и я никак не мог сообразить, где нахожусь. По двери часто барабанили, будто случился пожар. У моего лица стояла швабра с длинным ворсом, вокруг были ведра и какой-то хлам. Телефон истерически пищал. Я взял его в руки и понял, что проспал на восемь минут больше положенного и пропустил шесть сообщений от матушки. Мне нужно было вставать и идти в магазин, но не было сил. Хотелось остаться тут, среди тряпок, свернуться калачиком и плакать.

Эта проклятая кладовка была единственным местом, где я мог уединиться, но даже здесь мне не давали покоя. Все, кого я знал, от меня чего-то хотели: мать – внимания, Елизавета Михайловна – безупречной работы, а Арбоб и Афшона – выставить шутом, чтобы их жизнь не казалась такой говенной. Меня дергали и требовали каждый свое, но никто не знал, чего хочу я сам. Меня никто не спросил о том, что надо мне! От этого становилось грустно и предательски больно.