В понедельник дела не делаются

Вовка взял мятый с полуоторванной обложкой кодекс «мрошников» и не просто взял, а спросил при этом:

– Где написано?

И стал, наморщив лоб, читать, шевеля губами. Лёд трогался на глазах. Маштаков прошел в соседний кабинет. Там Ковальчук и Максимов занимались с Фадеевым. Вернее, пытались им заниматься, потому что Фадеев оставался непробиваемым. Его пересадили на низкий диванчик к шкафу. Он распространял по кабинету зловонные облака перегара.

– Сколько выпил с утра? – спросил его Миха.

Фадеев подумал и выдал с достоинством:

– Бутылку.

– Нормально, – порадовался за человека Маштаков. – Чем не жизнь.

– Теперь долго не попробует, – зло сказал Ковальчук. – лет пятнадцать.

– Да больше! – вторил ему Миха. – Двадцатник! Убийство с особой жестокостью. Областная подсудность. У потерпевшей маленький ребенок остался. Общественность подключим.

Виталька хмыкнул. На мокрых губах у него надулся пузырь:

– Не, ребята…

Молодой следователь Максимов, разложив перед собой бумаги, помалкивал.

– Вовка-то поумнее оказался, – сказал Маштаков Ковальчуку, но исключительно для Фадеева. – Уже пишет явку с повинной.

Ковальчук подхватил с лету:

– Так он и пришел к нам сам. Его ГБР не штурмовала, как Фадеева. Насколько меньше он теперь получит, Михал Николаич?

Лет на пять?

– Да бо-ольше! – махнул рукой Миха и, повернувшись к Максимову, сказал жёстко.

Фадеев не прореагировал на эту страстную речугу. Маштаков вернулся в большой кабинет. Вовка со скорбным видом смотрел в книгу. За это время шестьдесят первую статью УК можно было выучить наизусть. Чтобы потом декламировать в камере.

– Виталька-то гораздо умнее тебя оказался, – с порога сообщил Миха Петрову.

Вова ещё мучительнее сморщился. В груди у него клокотало.

– У него туберкулез, Михаил Николаевич, – сообщил Петрушин. – Он сдохнуть хочет в зоне за чужое.

– Какая стадия? – поинтересовался Маштаков.

– Вторая.

– Вот как… активная форма? Херовые у тебя дела, – Миха посочувствовал и сел за дальний стол, чтобы не наглотаться палочек.