До третьей звезды

Раздался взрыв, камера упала на землю и транслировала бегущие вверх по хлюпающему грязному снегу ноги. Повернуть её никто не спешил.

– Штурм, – сказала Нина. – Пойду покурю.

– Кури здесь, – Геша достал с полки изящную пепельницу тонкого фарфора. Кажется, настоящего китайского. Помолчал.

– Мы же с тобой зареченские, старая.

– Даже не думай, – жестко бросила Лечинская. – Комендантский час.

– Да тут полчаса дворами.

– Геша, не надо. Ты не герой, Геша.

Новоявленный галерист усмехнулся, погладил Нину по руке.

– Да, я не герой, я гей. Но я зареченский гей, с меня сейчас другой спрос. Мне стыдно не пойти. Я, художник Георгий Смушкевич, не могу не пойти.

Монитор квакнул, открыл окно видеосвязи: Юрий, партнер Геши по бизнесу и личной жизни.

– Привет, Нина.

– Здравствуй, Юра.

– Отпустишь его?

– Нет.

– Эй, я вообще-то здесь, – возмутился Геша.

– А почему ты ещё здесь?

– Да уже одеваюсь, Юра. У «Бургера» через двадцать минут.

– Договорились.

Юра отключился.

Геша, снимая халат, пошёл в другую комнату. Стрим на плейбуке прервался.

– Меня возьмёшь? – спросила Нина на всякий случай.

– Сама же, старая, понимаешь, – ответил одевающийся в ночь Геша. – Тебя же до первого патруля – и обратно на исправление.

Вышел экипированный по первому классу: модный горнолыжный костюм, яркий берет, желтые сапоги, японский мощный фонарь.

– Сиди здесь, кури от вольного. Деньги у тебя есть. Утром загляну. Надеюсь.

– Подожди, не на вечеринку идёшь, – Нина поспешила на кухню.

 – Рюкзак сюда давай.

Достала из холодильника две бутылки минералки, колбасу, выгребла в контейнер остатки жаркого. Больше ничего не нашла. Засунула в кармашек три ложки. Вышла в коридор, подала нагруженный рюкзак.

– У тебя термос есть? Я бы кофе быстро сварила.

– Нет у меня термоса. Всё, Нина, спасибо, пойду. Будь здорова.

– И ты.

Геша залихватски подмигнул, поддёрнул рюкзак и шагнул в пошлый мокрый столичный ноябрь.

Лечинская курила на диване, смотрела в пустой монитор.

Вспоминала. Геша учился на курс старше, и ещё в институте сокурсники не очень прилично улыбались в сторону студента Смушкевича. Тому, казалось, было наплевать. Тогда ещё можно было, во времена равнения на западную толерантность.

Потом всё накрылось духовностью. Ею можно было восторгаться, писать доносы, воспитывать подрастающее поколение – только дышать духовностью было невозможно. У Геши отобрали мастерскую, убрали часы и лекции.