Дуэль на троих

Только там была еще желтая рожь…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Сестра Анастасия внесла тогда новый ворох вонючих мундиров и панталон…

Я едва успела сунуть свой мешок под лавку. Сейчас – в ноябре 1812-го – я могу уже спокойно вспоминать об этом.

Вызвалась натаскать воды от водовзводной башни.

– Не надо, – махнула рукой сестра Анастасия, устало садясь. – Утром постираем их проклятые мундиры. Куда ты сейчас пойдешь? Всюду их солдатня… Господи, помилуй!

Кряхтя и охая, сестрица поднялась и еще раз двадцать успела прочитать свою любимую молитву («Господи, помилуй!»), пока шла до порога комнаты.

Сердце мое часто забилось. Я уже все подготовила, надо было решаться.

И тут… На подоконник около меня легли цветы. Необъятный букет васильков и ромашек!

Следом показалась голова того самого француза. Он, видимо, забрался на каменный фундамент под окошком.

– Мадемуазель, – с самым серьезным видом начал он по-русски, – я прошу извинения за себя и за своих товарищей, если невольно мы были грубы с вами.

Каюсь, я не удержалась, чтоб не сунуть нос в цветы с живым запахом детства… Но тут же спохватилась – отодвинула букет.

– Уберите, мне нельзя это…

– Как?! – удивился француз, но тут же понял, в чем дело. – Если вы хотите стать ближе к Богу, то и ко всей созданной им красоте. Почему бы не украсить вашу смиренную келью цветами? – Букет снова тихонько подвинулся ко мне. Ни дать, ни взять – змей-искуситель, только искренне кающийся и потому-то более опасный!

Я все-таки взяла цветы – еще не зная, для чего.

– Где были эти ваши мысли, когда вы загоняли коней в храм? – резко спросила я.

– О, я пытался удержать командование от этой дикости, но… – Он говорил с неподдельно-тяжелым чувством. – Мы – солдаты, мы обязаны выполнить приказ. Иначе, – он обозначил движением петлю вокруг шеи, – фьють!

Очевидно, некоторые люди от рождения наделены даром возбуждать сочувствие, когда только захотят.

– Вы мобилизованы Наполеоном против воли?

Он совсем потупился. Ему явно было досадно признаться. Очевидно, это как-то ущемляло его мужскую или воинскую гордость.

– Как и многие мои несчастные друзья, – выдавил он все же из себя с тяжелым вздохом.

А я все-таки поставила цветы в глиняный некрашеный кувшин.

– Хотите, пройдемся?.. – дрогнувшим голосом вдруг спросил он.