Дуэль на троих

 – Попробуйте выиграть хотя бы эту битву, – при этом пикаровские мордовороты разом отцепились от монашки, и она чуть не брякнулась на мостовую, – или отступите на прежние позиции, как при Бородине?

Я открыл рот для достойного ответа, но Поль и Франсуа одновременно дернули меня за оба рукава.

Так что Пикар уже беспрепятственно уселся в седло и, приняв надменную осанку, скрылся за углом собора…

Мои друзья тут же мгновенно, но учтиво выпроводили юную скандалистку в монашеском куколе с площади от греха подальше.

Видимо, сообразив, что дело для нее могло закончиться весьма плачевно, девица больше не шумела. Только издали дважды оглянулась на меня.

А я с силой развернул к себе Люка.

– Что ты наплел этой скотине Пикару?

– Надо же было как-то смягчить обстановку… – отвел он глаза.

– Я не нуждаюсь в защитниках! Становись тогда к барьеру вместо мерзавца!

– И это благодарность?!

– Что ты ему сказал?

– Сказал, что ты влюбился, вот и кипятишься…

– Дурак! Он ничего бы мне не сделал.

Император ценит моего отца. Помнит, что он был дружен с Вольтером.

Теперь Люка сам пихнул меня в плечо.

– Так что ж ты с ним развел эти турусы? Пошел бы сразу к императору и сказал, что Пикар хватает девушек просто так!

Невинно вскинув брови, я смерил друга взглядом.

– Я не стукач в отличие от некоторых. – И, оставив озадаченного Люка переваривать этот ответ, побежал устраиваться на постой.

Эти тулузские тугодумы, вроде Люка, часто достигают двух целей сразу.

Он спасал меня, а спас и эту патриотку.

И почему ее лицо и голосок мне кажутся такими знакомыми?..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Сентябрь 1812 года

…Догадалась! Буду снова писать, прилежно вести этот «дамский» журнал, иначе я сойду с ума!

Я не прикасалась к этим презренно-надушенным страничкам, прервала все записи с тех пор, как пришло сообщение о гибели Алеши под Смоленском.

Потом, когда дала обет послушницы, эти записи, показалось, остались далеко – в погибшем для меня навеки низком светском мире…

Но ведь писаное слово, как говаривала матушка-игуменья, может быть не только развлечением, а исповедью души. Или я ищу в этой мысли оправдание для себя, чтобы развлечься?.. Не знаю, но если не уйду, не отвлекусь от ужасов, охвативших все любимые места (если еще не всю Россию!) – как бы ум мой вдруг не помешался.