Рукопись, найденная на чердаке. Рассказы. Ключ Тортилы

Лишь изредка чей-то взгляд вдруг пересечется с твоим, скользнет, чуть задержится на тебе, и тогда кажется, что принимаешь какое-то очень важное, но непонятное, нерасшифрованное послание из другого мира. Это длится, как правило, всего несколько мгновений. В эти мгновения иногда возникает желание разбить эту невидимую стеклянную стенку аквариума, что стоит между нами… Но мгновения проходят, взгляды отводятся, и скоро попутчица (ну, естественно, попутчица, кто же еще? к тому же симпатичная) сходит на очередной остановке, или меня уносит прочь людским потоком.

Довольно резко, после известных всем событий начала девяностых, поездки на электричке стали, мягко говоря, менее приятны. И дело совсем не в том, что из-за нехватки денег у железной дороги вагоны стали совсем убогими. Люди. Люди стали другими. Глаза стали другими – недобрыми, напряженными, настороженными, как бы ожидающими от жизни и от окружающих очередной пакости. Повышенная концентрация беспричинной неприязни и озлобленности, обращаемых на случайно оказавшихся рядом, отнюдь не повышает удовольствия от временного соседства.

Июль в то лето выдался на редкость дождливым и малосолнечным. Вот и это утро было пасмурным. На исходе ночи прошел сильный ливень, и утренний воздух был прозрачно чист, промытый дождем. Как у Тарковского, помните? «День промыт, как стекло…» Но солнца не было – его скрывали темно-серые облака.

И все же облачность не была безнадежной. В плотном покрывале облаков намечались прорехи. Их еще не было, они лишь угадывались в светлых прожилках между более плотной серостью туч, но в любой момент где-то среди них мог проглянуть кусочек синего неба или прорваться солнечный луч.

Электричка (я ездил на ней на работу в Москву из неблизкого «замкадья») уныло тащилась по Подмосковью сквозь это серое утро. Общую атмосферу в вагоне я тоже назвал бы пасмурной, но, в отличие от погоды за окном, без признаков улучшения. Вот только определение «пасмурная» здесь, пожалуй, слишком мягкое. Тут гораздо больше подошло бы другое слово – «мерзопакостная», если бы оно не вызывало юмористических ассоциаций с монологами Райкина.

Вагон был плотно набит простым людом, ехавшим в Город по каким-то своим, отнюдь не праздным, безрадостным делам. Злые взгляды и грязные слова то и дело, как жалящие пули, проносились по вагону, когда кто-то – неважно, неловко или бесцеремонно – продирался по забитому людьми и их вещами проходу посредине вагона.