М. Берг. Чашка кофе (Четыре истории)

Минул целый год с начала его странствий, и, оглядываясь назад, можно было со всей уверенностью сказать, что это не время прошло, пронеся его, Марта, в своей стремнине через ограниченный рамками календаря отрезок, а сам Март прошёл, прошагал его лично, прожил день за днём от начала до конца, как не проходил, не проживал ещё ни одного года до того: самостоятельно, без помощи родных и поддержки друзей, сам по себе – наедине с собой, – ощущая и переживая каждый проносящийся сквозь него момент насыщенного как никогда – живого! – времени… Да, Март прошёл этот год – но к чему он пришёл? В чём итог? В том ли, что всего год промелькнул, а прежняя жизнь уже казалась полузабытым сном – скучным, линейным, муторным, состоящим из череды исключительно внешних событий и пронизанным сложной паутиной отношений – клейкими нитями вроде бы само собой разумеющихся условностей и ритуалов, за которыми, однако, Март совсем перестал угадывать хоть какой-нибудь смысл? Сколько же, оказывается, пустячного, ненужного и просто глупого оставил он в том сне! Единственные редкие пробуждения его от временами однообразного, временами суматошного, но всегда пустого бытия – встречи с ангелом…

На улице послышалось знакомое шарканье.

«Хозяин вернулся», – решил Март.

Однако войти тот не торопился. Он пошатался вокруг (Март слышал его тяжкие придыхания, как будто старый чудак тащил за собой кого-то, а тот, другой, упирался и кряхтел недовольно), затем раздалось поскрипывание и, вторя сварливому нытью рассохшейся древесины, стали подрагивать плетёные стены лачуги, а в них загремели глухо в неуверенном сбивчивом ритме разболтавшиеся кусочки глиняной обмазки, превращая хижину в подобие странной большой погремушки.

«Он что, молиться там будет?»

И действительно, сверху негромко заныл, забормотал, заблеял вибрирующий по-стариковски голос. Марту стало любопытно, однако он постеснялся выйти наружу и посмотреть, чтобы ненароком не помешать старику.

Глава 3

Март любовался, как небо в окне хижины из розово-красного неуловимо превращается в фиолетовое, но темнота опустилась как-то сразу, будто задули, наконец, отгоравшую масляную лампу.