Меланхолия

Огонь был милостивым божеством, мирно жившим в каминной топке.

Он открыл конверт. Внутри было письмо, он внимательно осмотрел печать и открыл его.

«Мой дорогой, Михаил! Покорнейше прошу вас пожаловать на мои именины 14 ноября в 8 часов после полудня, ваша Ксения Алексеевна.».

Он опустил письмо после прочтения, руки слегка тряслись и тело бросало в дрожь. Он встал с кресла, походил по комнате и сел за письменный стол – творить стихи, вспоминать былое время в компании с бутылкой виски.

14 Октября, 1900 год.

Я не могу от страсти удержаться,

И всё это уже сводит с ума,

И есть желание с жизнью мне расстаться.

Как тлеющий цветок?

Ведь я влюбился в вас!

Влюбился так, что уж наверняка, но не при гожусь я тут похоже никогда.

Я от любви такой беспечно пьян,

Но я не нужен… и это, откровенно говоря

Меня терзает день, да ночь.

Любит ли она меня иль безмерно буду гнить я, на останках человечества.

Михаил закончил свои взаимодействия с бутылкой и пером лишь к утру и сразу же лег спать.

На улице по-прежнему был сильный ливень. Все вокруг было каким-то пустым и тоскливым. Главное было не опоздать на вечер к Ксении.

Порой он много о ней думал, даже слишком. Каждый раз при срывах он запирался в кабинете, где порой мог просидеть по несколько часов в тишине. Он буквально пылал от любви к ней, но не всегда все заканчивается хорошо. В один момент рядом с ней появился Алексей Борисович Петров – мелкий чиновник, но что-то она в нем нашла. Нечто то, что пленило её.

Люди сравнивали его с кабаном. Тебе становится смешным какое-то время, но в самый неподходящий момент он нападает. В последствии Михаил опустил руки и потерял смысл всяческого существования ради других. Из человека с доброй и чистой душой он превратился в весьма агрессивного, безжалостного, бледного предшественника чего-то плохого, будто, даже самой смерти.

Михаил проснулся, на часах пять, пора собираться. Он надел черный, как смерть смокинг, затем по старой привычке, во внутренний карман пиджака сунул немецкий револьвер.

Он посмотрел на себя в зеркале, поправил воротник у пиджака, тяжело вздохнул.

– Альберт! Меня нужно сопроводить до дома госпожи Леонтьевой.

– Как скажете. Машина уже готова.

Ливень все не прекращался. Дороги знатно размыло и пришлось ехать по памяти и очень медленно, чтобы не встрять. Огромное поместье Леонтьевых не прекращало восхищать. В отличии от красного кирпича Барковских, он был словно огромный замок.