Золотой ключ, или Похождения Буратины

Потом и это прошло, осталась только блаженная зупа подступающего небытия, – и вот тут-то его и пробило на хавчик. Да так пробило, что он даже вывалился на пару секунд из ментального захвата Карабаса и прихватил ту дохлятинку.

Теперь он лежал в рододендроновых зарослях и тихонько постанывал, пытаясь проблеваться. К сожалению, блевать было решительно нечем: всё содержимое желудка Пьеро уже оставил на прошлой стоянке. Ещё хуже было то, что рвотные позывы сопровождались неконтролируемыми эмо-выплесками такой силы, что даже Карабас не выдержал и со словами «полежи пока тут» куда-то ретировался, унося на руках потерявшего сознание Арлекина.

– Я люблю тебя, о Мальвина, – стонал Пьеро, борясь с тошнотой, – я люблю тебя до смерти своей… нет, больше смерти своей. О смерть, этот старый немецкий маэстро, глаза голубее небес – смерть, отсроченный час, о-о-о-о! – он видел, как никнет трава, убиваемая его эмополем, как оголяются и чернеют ветви рододендрона, и что-то внутри него просило муки ещё чернее и безысходнее, чтобы облако страдания накрыло весь мир и погасило солнце, опаляющее веки.

От наполнившей поляну нестерпимой тоски умерла в полёте огромная муха и шлёпнулась Пьеро в рот. Тот пососал её и выплюнул, но сил на плевок не было – муха приклеилась к губе и повисла на ней.

Потом стало ещё хуже – страдание переплавилось в ровную серую немочь. Пси-способности как будто начисто отрезало: в этом состоянии Пьеро не мог даже самовыражаться. Оставалось читать заветные стихи. Они немного помогали, оттягивали немоготу, давали минутную силу на полвздоха и забвение печальной смерти на полшишечки.

– В тёмной земле упокоился странник блаженный, – шептал он пересохшими губами, откинувшись навзничь и зажмурив глаза. – Бог с его уст принял горькие песни увядания до рассвета, цветком голубым слово его остаётся в обители боли, Георг Тракль, «К Новалису», вторая редакция, надо ж, блядь, я ещё что-то помню… О Русь моя – жена моя до боли, Александр Блок… Нет, Мальвина, нет, не надо, не надо про боль… Что ты заводишь песню военну, флейте подобно, милый снегирь… а-а-а, снегирь, милый, милый, – его неожиданно пронзила острейшая, разрывающая душу жалость к снегирю.

Приходил Арле, бил ногами по рёбрам – не помогло. Попытался присунуть – ничего не вышло: вечно бодрый Арлекинов петушок наглотался следов негативного эмополя, поник головёнкой и не вставал. Арлекин плюнул и оставил Пьеро в покое.